Знаете, что самое невыносимое в том, чтобы однажды проснуться знаменитой? То, что люди навсегда отказывают тебе в праве быть просто человеком. Для миллионов советских зрителей я навсегда осталась стервозной, истеричной Алефтиной из «Экипажа», той самой женщиной, которая с маниакальным наслаждением изводила своего тихого мужа-летчика Ненарокова.
Меня ненавидела вся страна. Мне писали гневные письма, на улицах смотрели с презрением, женщины шептались за спиной: «Ишь, пошла, грымза». А я ведь просто хорошо сделала свою работу. Александр Митта тогда вытащил из меня все жилы, чтобы слепить этот образ. И образ прилип ко мне намертво.
Я рано поняла одну страшную вещь: сцена и экран — это жадные чудовища. Они требуют от тебя всего. Твоей молодости, твоей нервной системы, твоей любви и, что самое страшное, твоих детей. Когда-то я бросила всё это в топку своего честолюбия. Мне казалось, что я держу судьбу за горло, что моя «акулья хватка» (ох, как часто журналисты любили обыгрывать мою фамилию) спасет меня от любой беды.
Но жизнь оказалась куда более жестоким режиссером, чем Олег Ефремов или Татьяна Доронина. Сегодня, сидя в своем стареньком доме в Кинешме, гладя по шерстке приблудного кота, я смотрю в зеркало и вижу женщину, которая наконец-то перестала играть.
Мне больше не нужно выдавливать из себя слезы по команде. Мне не нужно никому ничего доказывать. Я хочу рассказать вам правду. Не ту, что полощут в желтых газетах под заголовками «спилась и опустилась», а свою собственную, выстраданную правду.
«Клизма» из Школы-студии и первая клетка для птицы в 19 лет
Мой путь начинался так, как, наверное, начинается путь любой провинциальной девчонки, одержимой сценой. Я родилась в семье провинциальных актеров Григория и Нины Акуловых в Кинешме. Запах кулис, пыль старых бархатных портьер, грим — это было у меня в крови. В Школу-студию МХАТ я влетела как комета.
Моя нервная система всегда была расшатана до предела, я жила с оголенным нервом. Педагоги поражались: мне достаточно было щелкнуть пальцами, чтобы из глаз брызнули слезы. За эту физиологическую особенность однокурсники ласково, без всякой злобы, прозвали меня «клизмой». И я не обижалась. Я гордилась тем, что могу включить драму по щелчку.
Я и влюблялась точно так же — мгновенно, до полного беспамятства, падая в чувство как в пропасть. Первым моим «пунктиком», моей первой большой ошибкой и первой большой любовью стал Слава Жолобов.
Я — зеленая первокурсница, он — студент третьего курса, вальяжный москвич из хорошей актерской семьи. Мне было всего девятнадцать, когда мы поженились. Казалось бы, живи, дыши полным воздухом, играй! Но наш брак быстро превратился в душную клетку. Слава ревновал меня так, что это доходило до абсурда.
В одном из спектаклей, в «Валентине и Валентине», мне приходилось появляться на сцене в полуобнаженном виде. Слава стоял за кулисами, бледный, с трясущимися руками, и сканировал зал, ловил взгляды моих партнеров по сцене. Он не мог смириться с тем, что я принадлежу искусству. Он хотел закрыть меня в золотой клетке, а я была птицей, которая только-только расправила крылья. Мы задыхались в этом браке оба
Чемодан за дверью и горький вкус предательства
В 1972 году у нас родился сын Митя. И вот здесь начинается та часть моей биографии, за которую меня распинают до сих пор. Пишут: «Акулова бросила сына, променяла ребенка на гулянки и театр». Да, я отправила маленького Митю к своим родителям в Кинешму.
Слава умолял оставить его в Москве, свекровь предлагала помощь, но я уперлась. Я убедила себя, что в провинции воздух чище, продукты лучше, бабушка с дедушкой дадут ему больше тепла, пока я пропадаю на репетициях. Но если быть до конца честной с собой… Я просто не была готова стать матерью-наседкой. Я хотела блистать.
Я жила в поездах. В будни — Москва, МХАТ, съемки, софиты, а в выходные — стук колес, плацкарт, поезд на Кинешму, чтобы обнять сына. Я разрывалась на две части, и эта растяжка в итоге порвала меня саму. Пока я металась между сценой и ребенком, Слава нашел утешение. Классика жанра: гастроли, другая женщина, чужие духи на рубашке. Мите было всего четыре года, когда я узнала об измене.
Знаете, я не стала бить посуду и устраивать сцены в стиле своей экранной Алефтины. Во мне проснулась какая-то ледяная, мертвая гордость. Я просто молча собрала его вещи в чемодан и выставила за дверь. Я любила его навзрыд, но прощать предательство не собиралась. Я осталась одна в Москве, с карьерой, которая шла в гору, и с огромной, звенящей пустотой внутри.
Ресторанный угар, чужие слезы и «Экипаж»
Одиночество — плохой советчик. Вторым моим мужем стал Петя Смидович. Он был полной противоположностью Славе. Петя не изводил меня ревностью, он вообще мало о чем беспокоился. Он был человеком-праздником.
С ним в мою жизнь вошла богема, рестораны, шумные застолья. Мы пропивали гонорары, весело и бессмысленно сжигая мою молодость. Это был угар, попытка заглушить боль от первого брака и чувство вины перед сыном, который все так же рос вдали от меня.
Актерская среда — это серпентарий, где все спят со всеми, а потом улыбаются друг другу на поклонах. В кулуарах до сих пор вспоминают, как я «увела» Валеру Носика. В него тогда была безумно, до истерик влюблена молоденькая Саша Яковлева — моя будущая партнерша по «Экипажу». Валера, обаятельный, харизматичный, как-то сам притянулся ко мне, «попутал», как я потом говорила.
Бедная Саша рыдала так, что стены дрожали. Я быстро поняла, что этот роман — ошибка, и порвала с Носиком, но Яковлева не простила мне этого. Мы снимались в «Экипаже», играли в одном кадре, а за камерой она не разговаривала со мной сорок лет. Сорок лет из-за мимолетной искры, которая даже не успела разгореться!
Когда вышел «Экипаж», обрушившаяся слава оказалась тяжелым камнем. Я стала получать роли, стала примой, но дома, за закрытыми дверями, я была глубоко несчастной женщиной, которая не умела выбирать мужчин.
Австралийская пуля и рюмка от тоски
Мне казалось, что третий брак станет моей тихой гаванью. Николай Пузырев был моложе меня на пять лет. Тихий, заботливый, он смотрел на меня с обожанием. Я выдохнула. Я поверила, что судьба наконец-то сжалилась надо мной.
А потом случилась эта командировка. Коля уехал по контракту работать в Австралию. Обещал вернуться через пару месяцев. Месяцы шли, превратились в полгода. Я ждала его, как верная Пенелопа, отсчитывая дни. А когда он вернулся… Я навсегда запомнила его бегающий, прячущийся взгляд. Женщины чувствуют такое кожей. Выяснилось, что в далекой Австралии у него не только случился роман, но там уже ждет ребенка другая женщина. Это был выстрел в упор. Прямо в сердце.
Я осталась одна в пустой, гудящей от тишины московской квартире. Именно тогда, в конце восьмидесятых и начале девяностых, моя жизнь начала рушиться по всем фронтам. Во МХАТе произошел раскол. Я осталась с Татьяной Дорониной, мы перешли в МХАТ им. Горького. Но два сильных, сложных женских характера на одной сцене — это бомба замедленного действия. Начались придирки, конфликты, роли уходили.
И тогда в мою жизнь плотно, по-хозяйски вошел алкоголь. Я не буду врать и приукрашивать. Сначала это была просто рюмочка коньяка для сна, чтобы унять колотящееся сердце. Потом — две, чтобы забыть о предательстве Коли. Потом — бутылка, чтобы пережить косые взгляды в театре. Я отыгрывала спектакль и бежала в ресторан или домой, чтобы напиться и провалиться в тяжелое забытье. Все трое моих мужей любили выпить, и я, незаметно для себя, втянулась в этот морок. Я топила в стакане свою нереализованность как матери и свою боль как женщины.
Возвращение к корням и новое лицо старой актрисы
В 42 года я сломалась окончательно. В 1993 году я написала заявление об уходе из театра. Я поняла, что если останусь в Москве, я просто умру. Умру от водки, от тоски, от одиночества в толпе. Я продала всё, что представляло хоть какую-то ценность, собрала остатки своей жизни и сбежала обратно в Кинешму. Купила половину старого деревянного дома. Завела кошек, собак. И исчезла.
Почти тридцать лет меня не было. Я жила в нищете, в забвении. Я научилась колоть дрова, топить печь, копаться в огороде. Были ли срывы? Были. Зависимость — это демон, который не отпускает просто так. Когда телевизионщики из команды Андрея Малахова разыскали меня несколько лет назад, страна ахнула. На экранах предстала старуха без зубов, в обветшалом доме. Газеты взорвались заголовками: «Звезда Экипажа живет в хлеву!».
*
*
Мне было стыдно? Да. Но в то же время мне было плевать. Я давно отболела тщеславием. Но эта телевизионная история дала мне шанс на маленькое возрождение. Мне помогли сделать ремонт, мне вставили зубы.
В 70 лет, под прицелом камер, я даже решилась на пластическую операцию. Не для того, чтобы вернуться на сцену — боже упаси, я сыта ею по горло. А для того, чтобы, подходя к зеркалу, видеть не жертву обстоятельств, а женщину, которая выжила.
Сегодня я могу честно сказать: я счастлива. Мой сын Митя, с которым у нас долгое время была сложная, тяжелая стена непонимания, нашел в себе силы простить меня. Да, мы не стали классической идеальной семьей, но мы общаемся, и это главное. Мое сердце бьется спокойно. Мне не нужна душная Москва, не нужны софиты и фальшивые улыбки коллег.
У меня есть мой дом, чистый воздух Кинешмы и мои верные хвостики — собаки и кошки. В отличие от мужчин, они никогда не соберут чемодан, не уедут в Австралию и не предадут. Я заплатила слишком высокую цену за право быть просто собой, но теперь эта тишина принадлежит только мне.
