…Тяжелая дубовая дверь квартиры в парижском предместье Иври-сюр-Сен закрылась за ней в последний раз 24 сентября 2026-го года. В тесной квартирке испуганно тренькнули канарейки, осиротевшие на своих тонких жердочках.
Седая женщина с пронзительными бирюзовыми глазами сделала шаг вперед и вдруг оказалась на залитой беспощадным солнцем пыльной московской площади. Прямо перед ней, небрежно привалившись плечом к кирпичной стене старого театра, стоял он. Володя. Тот же мятый черный свитер, та же вечная щетина и смеющиеся, чуть безумные глаза цвета крепкого чая.
— Ну что, Маринка? — хрипло усмехнулся Владимир Высоцкий, отбрасывая недокуренную папиросу. — Вот мы и снова вместе, душа моя. Я уж думал, ты там во Франции совсем про меня забыла. Смотрю иногда сверху — сидит, педали свои крутит у телевизора, ворчит на журналистов. Смешная такая…
Марина Влади замерла, боясь, что этот густой, рвущий легкие голос снова растворится в утреннем тумане. Она медленно подошла ближе, всматриваясь в родные черты, которые время так и не смогло стереть из ее памяти.
— Володенька, вот мы и встретились…, — выдохнула она, чувствуя, как впервые за сорок шесть лет спадает чугунная плита с груди. — Господи, я столько всего им наговорила… Столько книг написала, пытаясь выплеснуть тебя наружу. Устала я, понимаешь? Совсем устала нырять в прошлое. Там темно…
Высоцкий шагнул навстречу, крепко взял ее за руку своей горячей ладонью. Пахнуло костром, степной полынью и тем самым дешевым «Мальборо», которое он курил только для нее.
— Брось, — тихо пророкотал бард, притягивая ее к себе. — Ты всё правильно сделала. Главное, что ты выжила, когда меня не стало. А теперь хватит болтать, Маринка. У нас тут гитары настроены, да и Гамлет заждался своего монолога. Пойдем, покажу тебе, где здесь луна по-настоящему цепляется за шпили… Спою тебе «Ноль семь» да «Она была в Париже»…
Как девочка из русской эмигрантской семьи стала французской кинозвездой
Марина Влади. Настоящее имя: Катрин Марина Владимировна Полякова-Байдарова. Для всего Советского Союза — инопланетянка, француженка с глазами дикой серны, которая осмелилась полюбить нашего хрипатого Гамлета…
Она родилась в 1938 году во французском Клиши-ла-Гаренн в семье русских эмигрантов. Ее отец, Владимир Поляков, был оперным певцом, а мать, Милица Энвальд — балериной и дочерью русского царского генерала.
Путь к славе начался для нее в 11 лет с фильма «Летняя гроза», где сыграла ее старшая сестра Одиль Версуа. Режиссеры заметили младшую сестру за ее необычную, дикую красоту и пронзительный взгляд. Настоящая слава обрушилась на Марину в 1955 году после выхода откровенной по тем временам картины Андре Кайатта «Колдунья» (по мотивам повести Куприна «Олеся»). Роль лесной дикарки сделала 17-летнюю актрису новым кекс-символом Европы.
В кино Марина Влади нередко играла чувственные роли — например, в фильме «Колдунья» (1956) её героиня появляется в лёгких, почти невесомых нарядах, и образ получился очень откровенным по меркам того времени. При этом в фильмографии Влади нет сцен с полным ню: режиссёры делали ставку на намёк и атмосферу, а не на прямые откровенные кадры.
Мужчины до Высоцкого: Робер Оссейн и Жан-Клод Бруйе
Первым мужем 17-летней Марины стал режиссер Робер Оссейн (тот самый Жоффрей де Пейрак из фильмов об Анжелике). Он был старше ее на 12 лет. Брак продлился с 1955 по 1959 год. У пары родилось двое сыновей — Игорь (ныне тяжело болен) и Петр (музыкант).
Вторым мужем актрисы стал летчик-испытатель, владелец авиакомпании Жан-Клод Бруйе. Они поженились в 1963 году. Этот союз подарил Марине третьего сына, Владимира (ставшего рыбаком и поселившегося на Таити), но быстро распался: муж требовал, чтобы жена оставила кино ради дома, что было для свободолюбивой Влади немыслимо. Развелись они в 1966 году.
Любовь как стихийное бедствие: Владимир Высоцкий
Их певрая встреча произошла в 1967 году в Театре на Таганке. Французская дива приехала смотреть спектакль «Пугачев». На сцене бушевал человек с хриплым голосом и нечеловеческой энергией. После спектакля он ворвался в ее гримерку, рухнул на колени и начал читать стихи.
— Это была не любовь, это было затмение, солнечный удар, падение в бездну, — вспоминала позже Марина. — Я поняла, что пропала, еще до того, как он впервые коснулся моей руки.
Они были женаты с 1970 года вплоть до его смерти в 1980-м. Их роман состоял из коротких встреч между Парижем и Москвой, сотен телефонных звонков, бесконечной борьбы советской системы за право поэта дышать и тяжелой зависимости Высоцкого от алкоголя и морфия. Марина называла эти 12 лет самыми короткими, самыми счастливыми и самыми страшными в своей жизни.
Почему у них не случилось деток
Отсутствие общих детей у Владимира Высоцкого и Марины Влади было осознанным решением, продиктованным суровой реальностью их жизни. Хотя в начале отношений поэт мечтал о ребенке, актриса категорически отказалась от этой идеи. Мол, дитя стало бы для них не связью, а препятствием.
За этим стояло несколько прагматичных причин: колоссальная географическая дистанция — Влади работала во Франции, Высоцкий — в СССР, бюрократические сложности с получением виз. Плюс тот факт, что у обоих уже было по двое-трое детей от предыдущих браков.
Кроме того, Марина видела саморазрушающий образ жизни русского мужа — его зависимости, тяжелый характер и проблемы со здоровьем. И понимала, что их ребенок будет вынужден жить между двумя странами, съемками и бытовыми проблемами, с которыми и взрослые-то справлялись с огромным трудом.
Марина осознавала, что появление ещё одного ребёнка в таких условиях — когда родители часто в разлуке и в атмосфере нестабильности — могло бы сильно осложнить жизнь всем. В мемуарах «Владимир или прерванный полет» она писала:
— В начале нашей совместной жизни ты мечтал о ребёнке. Но наше положение, и без того трудное, было бы совершенно невыносимым, если бы между нами было маленькое существо…
Жизнь после Володи: Леон Шварценберг
После похорон Высоцкого Влади впала в тяжелейшую депрессию. Спасение пришло в лице человека, который знал о смерти всё.
Ее четвертым мужем стал выдающийся французский врач-онколог Леон Шварценберг, друг их семьи. Он был старше Марины на 24 года.
Леон вытащил ее из петли отчаяния, научил снова смеяться и жить без надрыва. Они прожили вместе более двадцати лет. Его уход в 2003 году стал для Влади последним ударом судьбы, после которого она едва не спилась, спасаясь лишь писательством. С тех пор актриса замужем не была.
Автокатастрофа, разбившая сердце
— Когда уходит твой муж, ты вдова, — Влади сжала чашку так, что белеют костяшки. — Это статус. А когда гибнут твои внуки, гаснет само солнце. Ты остаешься жить только потому, что механизм внутри продолжает тикать. Мой сын Игорь… он так и не оправился. Он тяжело болеет до сих пор. Моя вина в том, что я пережила их всех.
Зеленый змий, белый лист и двести лотов аукциона
После ухода Леона Шварценберга в 2003-м Марина едва не утонула в вине. Бутылка красного стала единственным собеседником в огромном пустом доме.
— Я спивалась красиво, знаешь ли, — усмехалась она, обнажая ряд удивительно ровных для ее возраста зубов. — Французская классика. Но однажды утром посмотрела в зеркало и увидела там труп. Мне стало скучно даже умирать. Нужно было либо прыгать с моста Сен-Мишель, либо начать царапать бумагу. Я выбрала карандаш.
Так родилась писательница Марина Влади. Около двадцати книг — романы, жесткие мемуары, где она резала правду-матку о родственниках Высоцкого, чем нажила себе немало врагов. Эта литература кормила ее, но окончательно отрезала пути назад.
В 2015-м году она выставила на аукцион родительский дом в Мезон-Лаффите. Вместе с ним ушли с молотка около двухсот лотов памяти. Посмертная маска Володи из серебра и меди, которую она прятала под кроватью. Его последнее стихотворение, написанное дрожащим почерком на салфетке. Большая старинная икона, подаренная им на свадьбу в семьдесят первом. Фотографии, где они молодые, пьяные от счастья.
— На новом месте все равно б не поместились, — объясняла она свое решение прессе. — Да и нужно изменить свою жизнь, броситься в будущее. Я осталась одна в огромном мавзолее нашей семьи. Оставаться в нем было невыносимо больно. Захотела перебраться поближе к жизни, туда, где пахнет свежим багетом, а не формалином прошлого.
Сестры, которых съело время
Время оказалось самым жестоким палачом. Оно забрало всех, кто делил с Мариной ее звонкое детство под Парижем. Забрало ее сестер. Она осталась последней хранительницей семейного очага, который теперь холоден.
Сначала ушла Таня, блистательная Одиль Версуа — июне восьмидесятого, сразу после самого Володи. Затем, в августе восемьдесят восьмого, угасла Милица, Элен Валье. Последней сломалась Ольга Варен — телережиссер с железным характером — 3 сентября 2009-го года. Сестер не стало.
— Мы были четырьмя дикими лошадьми, — тихо говорила Влади, заваривая крепкий травяной чай. На ее запястье звенел десяток тонкий браслет. — Русская кровь всегда давала о себе знать. Мы дрались, мирились, делили мужчин. Теперь некому позвонить в три часа ночи и просто сказать: «Марин, твоя сестра — дура». Тишина оглушает сильнее канонады.
Квартира с канарейками и категорическое «Нет!» киношникам
В последние годы Марина жила очень скромно. Ее квартира в Иври-сюр-Сен была светлая, почти стерильная. Гостиная, просторная кухня, две спальни. Вместо лая собак — нежное щебетание. За долгую жизнь у актрисы сменилось пятьдесят семь четвероногих друзей, но возраст взял свое.
— Держу только канареек, — говорила она. — За собаками уже тяжело следить, выгуливать их в моем возрасте — каторга. Пусть птички радуют глаз.
На кухне стоял велотренажер. Каждое утро, несмотря на то что в двадцать втором году перенесла тяжелую «корону», Марина курила крутить педали. Она гуляла по улочкам Парижа, кутаясь в объемные кардиганы.
Художественного кино о себе при жизни она не допускала. Особенно ее трясет от фильма «Высоцкий. Спасибо, что живой».
— Они сделали из моего мужа, из великого поэта последнего торчка! — возмущенно выпрямлялась она в кресле. — Наврали про каждую пуговицу на его рубашке. Пока я дышу, я буду подавать в суды на любого, кто посмеет вывести меня или Володю на экран. Вы слышите? Я строго против!
Уральский небоскреб, Лепс и Полина Конкина
Деньги у легенды французского кино по местным меркам были более чем скромные. Французская пенсия, крошечные сбережения, гонорары за книги. Львиная доля средств уходила на помощь сыновьям. Петр — музыкант, которому сейчас непросто. Владимир — рыбак, живущий далеко на Таити. И Игорь, чья болезнь требует постоянного ухода.
Но была в ее жизни совершенно удивительная русская нить. Человек со стального Урала — бизнесмен Андрей Гавриловский. Большой поклонник творчества Высоцкого, построивший в Екатеринбурге пятидесятичетырехэтажный бизнес-центр «Высоцкий». Именно он купил у Марины многие вещи поэта. Серебряная маска теперь висит в стеклянном саркофаге на высоте птичьего полета, над крышами Екатеринбурга.
Именно Андрей помог Марине купить квартиру в Иври-сюр-Сен. Приезжая в Париж, он всегда навещал вдову своего ушедшего кумира.
— Она потрясающая, — улыбался Гавриловский в редких интервью. — В своем возрасте Марина еще та затейница и приколистка. Прекрасно выглядит, никаких диет. Мы сидим у нее на кухне, едим сыр, и она просит меня читать ей стихи Володи. По-русски, с моей уральской хрипотцой. Плачет иногда, смеется. Золотая баба.
Марина слушала песни бывшего мужа часто. Говорила, и что Григорий Лепс рвет душу правильно. А однажды, увидев шоу «Голос», буквально влюбилась в Полину Конкину:
— Девочка вышла и спела «Охоту на волков» покруче любого мужика! В ней такая звериная стать, такой нерв! Володя бы аплодировал стоя.
Тяжелый чемодан обид и музей вместо отчего дома
С Россией отношения у нее были натянутые, как старая струна гитары. Последний раз она была у нас в семнадцатом году, прилетала в Екатеринбург на открытие музея. Осталась крайне недовольна местными журналистами.
— Они перевирают каждое мое слово, — кривилась Влади. — Добавляют желчи, придумывают сенсации. Зачем? Я приезжаю с миром, а уезжаю оплеванной. Больше ноги моей не будет в этом цирке.
С родней Высоцкого — Никитой и Аркадием — контакта у нее не было. Старая обида, помноженная на страницы ее откровенных мемуаров и споры вокруг памятника на могиле барда, возвела бетонную стену. Общалась Марина лишь с тремя своими сыновьями да узким кругом старых французских друзей.
— Знаешь, почему я продала его икону? — сухонькая, прямая как струна старушка в льняной рубашке смотрела взглядом. В ее глазах цвета выцветшей бирюзы плещется вековая усталость. — Не из-за денег, поверьте. Я отдала бы всё золото мира за один его вдох. Просто этот намоленный дуб больше не мог дышать моим горем. Стены дома в Мезон-Лаффите стали каменным склепом. Мне нужно было выплеснуть эту боль наружу, чтобы самой не превратиться в камень…
