Знаете, когда многотысячный стадион умолкает, а олимпийский огонь гаснет, ты остаешься в абсолютной, звенящей тишине. В этой тишине нет аплодисментов, нет восторженных криков и нет газетных заголовков. Остаешься только ты и твое тело, которое помнит каждый синяк, каждый страх, каждый перелом и каждую слезу намного отчетливее, чем золотые медали, пылящиеся в бархатных коробках.
Слава — это невероятно коварная штука. В семнадцать лет она ослепляет, кажется высшим подарком судьбы и пропуском в вечную сказку. Но ближе к семидесяти годам ты вдруг с леденящей душу четкостью осознаешь: слава была лишь огромным авансом, за который с твоей душой и телом расплатились без твоей же санкции.
*
*
«Чудо с косичками» и стальная цепь Ренальда Кныша
Когда-то меня знали абсолютно все. Маленькая, хрупкая девчушка из Гродно, которую мировые журналисты с любовью прозвали «Чудом с косичками».
Я была символом советской гимнастики, той самой девчушкой, которая перевернула представление о возможностях человеческого тела, исполнив знаменитую «петлю Корбут» — элемент настолько опасный и безумный, что впоследствии его просто запретили на официальных соревнованиях. Четыре золотые олимпийские медали, любовь миллионов, признание, поклонение.
Казалось бы, моя жизнь должна была напоминать красивую советскую открытку. Но никто из тех, кто аплодировал мне на аренах Мюнхена в 1972 году, не знал, из какого ада произрастали эти победы.
За моей лучезарной улыбкой на помосте стояла не просто спортивная дисциплина и адский человеческий труд. За ней стояла жестокая, ломающая кости и калечащая психику система, в центре которой находился мой наставник — Ренальд Кныш.
Для юной меня он был абсолютным авторитетом, Богом, царем и человеком, от одного строгой взгляда которого сердце уходило в пятки. Но за этот олимпийский триумф мне пришлось заплатить цену, о которой в советских газетах, разумеется, молчали десятилетиями.
Мне было всего семнадцать лет. Это случилось прямо перед той самой триумфальной Мюнхенской Олимпиадой, в Минске, в номерах гостиницы «Юбилейная». Мой тренер, человек, которому я безоговорочно доверяла свою жизнь и здоровье на снарядах, просто растлил меня. Это не было юношеским романом, «любовью по согласию» или романтическим увлечением юной ученицы.
Это было жестокое, хладнокровное унижение, использование абсолютной власти взрослого мужчины над беспомощной, перепуганной девчонкой. Позже он мог поднять на меня руку прямо в машине — от одного из таких ударов у меня была повреждена барабанная перепонка. «Эта рана не лечится», — так я сказала спустя много лет, и дело было вовсе не в физиологии. Эта душевная рана действительно не заживает никогда.
Когда спустя десятилетия я решила выплеснуть эту личную драму на публику и рассказать правду на всю страну, на меня обрушился шквал обвинений. Сам Ренальд Кныш, которому на тот момент было уже далеко за восемьдесят, естественно, всё отрицал. Он публично заявлял, что всё это — ложь, клевета и нелепая попытка увядающей звезды привлечь к себе внимание ради очередного чека от телешоу.
*
Но его собственные аргументы звучали дико и жутко. Он говорил о том, что в спорте любовь — это табу, но тут же признавался, что специально притворялся, будто любит меня, манипулируя моими чувствами, чтобы «вдохновить» на новые рекорды и выжать из меня максимум на снарядах. Подумайте только: человек открыто признавался в психологической манипуляции юным ребенком ради золотых медалей!
Многие диванные эксперты и журналисты до сих пор гадают: а правда ли это? Они пишут статьи, рассуждают о том, что перед Олимпиадой тренер якобы не стал бы ломать психику спортсменки, ведь насилие и депрессия вогнали бы гимнастку в ступор. Они пытаются уложить моё горе в свои логические схемы, выдвигая версии: либо юная Ольга была взаимно влюблена в наставника и отдалась ему на драйве счастья, либо всё это — поздние фантазии ради хайпа.
Как же легко рассуждать об этом со стороны, не понимая, как устроена тотальная зависимость воспитанника от тренера в профессиональном спорте! Я молчала столько лет не потому, что мне нечего было сказать, а потому, что долгое время пыталась загнать этот кошмар в самый дальний угол памяти, пока не узнала, что я была не единственной пострадавшей.
«Песняры», бегство за океан и рухнувшие иллюзии
Замужество с Леонидом Борткевичем, солистом легендарных «Песняров», казалось мне в свое время настоящим спасительным кругом. Мы были яркой, красивой, номенклатурной парой. Нам завидовали: перед свадьбой нам даже выделили прекрасную, просторную квартиру в самом центре Минска, в элитном доме. Для советского человека это был предел мечтаний, вершина благополучия.
Именно с Леонидом у нас родился сын Ричард — мое главное счастье, моя попытка доказать самой себе, что я не просто гимнастический робот, созданный для штамповки медалей, а настоящая женщина и мать.
*
*
В конце восьмидесятых годов мы принялись собирать чемоданы и уехали жить в США. Это было не просто стремлением к комфорту — это было бегством от прошлого, попыткой начать всё с чистого листа в стране, где мое имя не было сковано цепями советских обязательств.
Однако за океаном наши пути постепенно разошлись. Двадцать два года брака — огромный срок, но, увы, наша семейная история завершилась разводом. Когда ты с детства привыкаешь жить в атмосфере непрерывного стресса и борьбы, построить тихий, гармоничный быт оказывается невероятно трудно.
Потом в моей жизни начался период, который журналисты не преминули назвать «холодным расчетом» и «авантюризмом». Мои отношения с молодым фотографом Алексеем Войничем, который был значительно младше меня, вызвали волну сплетен. Я сама предложила ему расписаться, чтобы не мучиться с визами и юридической волокитой.
Для прессы это выглядело как прагматичная схема, холодный подход к чувствам. Но никто не задумывался, что за этим стояло лишь желание обрести элементарную стабильность и помочь человеку. Впрочем, финал этой истории оказался банален и печален: получив заветное американское гражданство, Алексей быстро испарился из моей жизни, сменив меня на молоденькую девушку. Это был очередной жесткий урок: в мире взрослых людей искренность часто проигрывает выгоде.
Скандал с сыном и прощание со святынями
Семейные ценности, о которых так любят рассуждать мои критики, действительно подверглись суровому испытанию. Самой глубокой болью в моей американской жизни стала история с моим сыном Ричардом. Когда парень попался на печатании фальшивых долларов прямо в нашем доме — полицейские нашли целых 30 тысяч фальшивых купюр — мир снова рухнул.
Газеты буквально задыхались от восторга, смакуя детали: сын легенды сидит в тюрьме за фальшивомонетничество, матушка его покрывает, в доме царит атмосфера авантюр и сомнительных схем!
За этим последовал реальный тюремный срок и последующая депортация Ричарда. Это был тяжелейший, закономерный и страшный финал той ошибки, которую он совершил. Но каково было мне, матери? Что бы ни говорил мир, как бы ни осуждали меня за то, что всё происходило «под боком», я оставалась матерью.
Я поддерживала своего ребенка, потому что слишком хорошо знала, что такое оказаться на самом дне, когда весь мир от тебя отворачивается, а пресса рвет твое имя на части. Ричард отбыл наказание и смог начать новую жизнь, но этот рубец на моем сердце останется навсегда.
А в 2017 году произошел случай, который окончательно заставил злопыхателей утвердиться в мысли, что Ольга Корбут окончательно «распродала свою легенду». Я выставила свои олимпийские медали на аукцион.
О, сколько грязи пролилось тогда из газетных полос! Мне приписывали крайнюю нищету, голод, отчаяние. Журналисты с удовольствием смаковали эту тему, не упуская случая подчеркнуть, что к тому моменту я уже благополучно жила со своим третьим мужем, вполне обеспеченным американцем Джеем Шенфилтом. «Если она не голодает, зачем продавать святыню?» — возмущались они. Сама же я назвала это простыми и честными словами: «прощание с прошлым».
Люди, никогда не стоявшие на олимпийском помосте, не понимают одной простой вещи. Медали — это всего лишь кусочки металла. Они не возвращают молодость, не залечивают душевные раны, не отменяют перенесенного насилия и не гарантируют счастья. Для меня эти награды стали слишком тяжелым грузом, непрерывным напоминанием о той боли, через которую мне пришлось пройти в юности ради их завоевания. Продав их, я не распродала свою славу — я лишь окончательно разорвала нить, привязывавшая меня к калечащему прошлому, и пустила эти деньги на то, чтобы спокойно жить дальше.
Принятие и тишина в Аризоне
Глядя на мою жизнь со стороны — на молодых мужей, визовые истории, проблемы сына и аукционы — действительно легко поддаться соблазну и обвинить меня в меркантильности, прагматизме или желании хайпануть. Журналистам выгодно рисовать портрет женщины, которая научилась превращать свое имя в звонкую монету и готовой на всё ради очередного чека от ток-шоу. Но им никогда не понять, через какую внутреннюю выжженную пустыню мне пришлось пройти, чтобы научиться защищать себя.
Сейчас, когда мне уже 71 год, я живу в солнечной Аризоне рядом с моим мужем Джеем. Впервые за всю свою длинную, драматичную жизнь я чувствую себя по-настоящему счастливой и свободным человеком. Мне больше не нужно никому ничего доказывать, не нужно выходить на помост, прыгать выше головы и терпеть чужую жестокость ради чужих амбиций.
