Ровно в полночь в квартире Татьяны, дочери актрисы Александры Завьяловой, зазвонил телефон. В трубке висел тяжелый, пьяный голос, который Татьяна узнала бы из тысячи, но интонация была незнакомой — какой-то пугающей, безжизненной. «Кажется, я убил её…» — произнес родной брат Петр.
Татьяна с мужем мчались через ночной Петербург, надеясь, что это просто бред, злая шутка, белая горячка — что угодно, только не правда. Дверь квартиры на Гаврской улице была не заперта. В комнате на диване сидел Петр. Он смотрел в одну точку, уставившись в стену, и был в стельку пьян. На кухне лежала Александра Семеновна Завьялова, а рядом с ней — нож.
Татьяна сползла по стене, теряя сознание, а когда очнулась, в квартире уже были люди в форме. Щелкнули наручники. Брат, которого уводил конвой, твердил только одно: «Не помню, ничего не помню». Татьяна, заикаясь, спросила у следователя: «Мне это снится?», а он грустно ответил: «К сожалению, нет…».
До восьмидесятилетия одной из самых красивых актрис советского кино оставался ровно один день. Накануне дочь обсуждала с мамой подарок. Скромница Александра Завьялова попросила купить ей новый радиоприемник, ободочек для волос и носовые платки. Дочь удивилась: зачем платки? Это ведь плохая примета, к слезам. Но мать упёрлась: «Каких примет только не напридумывают. Подари платки и не ломай над подарком голову». Из всего списка Татьяна успела купить только их. Один из этих платков она вложит матери в руку уже в гробу.
Шурочка Завьялова впервые вышла на сцену в деревенском клубе в родном селе Титовка Тамбовской области. Она была поздним ребёнком, «поскребышем»: мать родила её в сорок лет, когда старшая сестра Клава уже была взрослой девушкой. В семье её считали особенной, не такой, как все. Девочка с толстой косой ниже пояса и глазами, которые будто бы прожигали насквозь, жила книгами и с пятого класса твердила, что будет артисткой.
Родители были категорически против. «Поступай в сельскохозяйственный или педагогический, вот это профессии!» — уговаривали они. Отец, выходец из богатой купеческой семьи, человек образованный, боялся, что дочь выберет невостребованную профессию и всю жизнь будет работать за копейки. Но разубедить Шуру было невозможно — упёрлась, что будет актрисой и всё тут. Деньги на билет до Ленинграда ей в итоге дала сестра Клава.
Ленинград встретил Александру неласково, но покорился почти сразу. В институте её недолюбливали однокурсники — мастер курса слишком явно выделял талантливую провинциалку. Зато по ней сходили с ума художники. Студенты из Мухинского художественного училища бегали на танцы к театралкам, чтобы просто посмотреть на Завьялову. Там однажды её и увидел начинающий художник Дмитрий Бучкин.
Это не было любовью с первого взгляда, скорее — завороженностью. Дмитрий привел девушку домой, на улицу Рубинштейна, к своему знаменитому отцу, профессору живописи. Тот, взглянув на юную красавицу с раскосыми, «рысьими» глазами, тут же усадил её позировать. Портрет вышел великолепным.
Романа у Дмитрия и Александры тогда не случилось. Они просто гуляли, ходили на танцы, а потом разъехались. Завьялова отправилась по распределению в Брест, где на её спектакли неизменно приходил Петр Машеров, будущий глава белорусской компартии, заваливавший молодую приму цветами. Но провинциальная сцена была ей мала.
Фотографии Завьяловой лежали в картотеке «Мосфильма», и однажды на них, наконец, обратили внимание. Фильм «Люди на мосту», затем оглушительный успех «Алешкиной любви». Её лицо появилось на обложке американского журнала Life — фотограф Филипп Халсман, снимавший Мэрилин Монро и Одри Хепберн, выбрал именно Завьялову как символ настоящей славянской красоты.
Вернувшись в Ленинград уже звездой, Завьялова случайно встретила Дмитрия Бучкина на Невском проспекте. «Шура?», — не веря своим глазам сказал художник. Девушка без слов кинулась ему в объятия. В этот день начались их романтические отношения. Завьялова выходила замуж в двадцать четыре года, будучи абсолютно целомудренной — такое воспитание дала семья. Дмитрий стал её первым мужчиной.
Однако семейная лодка почти сразу дала течь. Свекровь, женщина властная и посвятившая жизнь мужу и сыну, невестку не приняла. Слишком яркая, слишком привлекательная, да ещё и артистка — такая точно убежит от её Димы. Завьялова не умела вести хозяйство, не пекла пирогов, жила от съемки до съемки. Она приезжала домой, отсыпалась неделю и снова исчезала.
Дочь Татьяна, родившаяся в этом браке, вспоминала свои детские ощущения как постоянное ожидание праздника, который вот-вот закончится. Звонок в дверь, на пороге мама в лисьей шубке, запах французских духов, подарки из чемодана. Она была как волшебное облачко: появлялась, озаряла всё вокруг своей улыбкой и исчезала.
Конфликт со свекровью дошел до точки кипения. Александра поставила мужу ультиматум: или они живут отдельно, или она уходит. Дмитрий оставить мать не мог — очень уж сильно за неё переживал, боялся, что её сердце не выдержит, если он упорхнёт из семейного гнёздышка. Завьялова развелась с мужем интеллигентно, предложив остаться друзьями.
В жизни Александры Завьяловой было много мужчин, которые смотрели на неё как на божество, но счастья это не приносило. Аркадий Райкин часами гулял с ней под ручку в санатории, вызывая гнев отдыхающих дам. Молодой полярник Артур Чилингаров, влюбленный в актрису, однажды насильно запер её в номере гостиницы в Тикси: уверял, что ей нужно согреться, лез с объятиями — Завьялова вылезла в окно и убежала. Она была недотрогой и искала не интрижек, а глубокого творческого союза.
Таким союзом мог стать роман с режиссером Резо Эсадзе. Он увидел в ней свою музу, свою Галатею. Но Эсадзе был патологически ревнив. Их отношения постоянно сопровождались ссорами. К тому же, попытки Эсадзе снимать только Завьялову натолкнулись на глухое сопротивление «Ленфильма». Когда актриса развелась с Эсадзе из-за его вспышек ревности, студия объявила ей негласный бойкот. Ей платили зарплату, но не давали ролей.
А потом случилась история, которая окончательно переломила карьеру Александры Завьяловой. В холле одесской гостиницы она столкнулась с американским бизнесменом, совладельцем пароходной компании. Случайный разговор перерос в красивый роман: прогулки по набережной, вид на белый лайнер в порту. Оба понимали обреченность этой связи. Иностранец в СССР — это клеймо. Однажды Александра пришла к его гостиничному номеру и увидела, что там проходит обыск. Персонал прятал глаза. Горничная подошла к актрисе и шёпотом сказала: «Его выслали из страны. Просил передать, что любит».
В Ленинграде её вызвали к директору студии. На стол легли фотографии: Завьялова и американец. Никакого криминала не нашли, в лагерь не сослали, но ярлык «неблагонадежной» приклеился намертво. Режиссеры стали её избегать.
По иронии судьбы, именно в этот период в прокат вышел фильм (снятый ещё до скандала с американцем), в котором она сыграла свою главную роль, ставшую и вершиной, и проклятием. Серафима Клычкова, она же Пистимея Морозова, в эпопее «Тени исчезают в полдень». Завьялова прожила на экране жизнь от 17-летней девушки до 70-летней старухи. Она выложилась до дна, сыграв абсолютное зло с такой силой, что зрители возненавидели её персонажа, а заодно и саму актрису. Письма с проклятиями приходили мешками.
На премьеру её не позвали. О том, что ей присвоили звание заслуженной артистки, она узнала из газет спустя годы. А тогда у неё началась тяжелая, вязкая депрессия.
Александре Завьяловой было сорок лет, когда она решила, что рождение ещё одного ребёнка вернёт ей смысл жизни. Именно в сорок она родила сына Петю. От кого конкретно — так и осталось тайной. Но это не был тот американец, как судачили сплетники (он исчез задолго до этого). Это был случайный человек, короткая связь в родной Титовке, куда она приехала навестить родню.
Рождение сына разделило жизнь на «до» и «после». Послеродовая депрессия наложилась на творческий простой и уязвленную психику. Петя был беспокойным, кричал ночами. Александра не спала месяцами. Она перестала пускать врачей в дом, бросала трубку, когда звонили из поликлиники. Ей казалось, что все вокруг желают зла её ребенку.
Бдительные соседи, заметив странности, вызвали психиатрическую бригаду. В дверь позвонили люди в белых халатах. Завьялова не сопротивлялась, она просто не понимала, что происходит. Её увезли, а маленького Петю отправили в дом малютки, так как несовершеннолетняя дочь Татьяна не могла оформить опеку.
В больнице врачи уговорили её оформить инвалидность. «Это временно, просто формальность, чтобы вы могли получать пенсию», — успокаивали они. Александра поверила. Она подписала бумаги, не зная, что подписывает смертный приговор себе как актрисе. Со справкой из психиатрической клиники путь в кино был закрыт навсегда. Через год её уволили из студии.
Петю забрали домой через полтора месяца. Бывший муж Дмитрий Бучкин совершил благородный поступок — усыновил мальчика, дал ему свою фамилию. «Раз Таня моя дочь, пусть и её брат будет Бучкиным», — сказал он актрисе. Петя рос сложным ребенком. Мать, чувствуя перед ним иррациональную вину, душила его своей любовью. Она внушала ему, что он исключительный, талантливый, особенный, но не объяснила главное — что нужно трудиться, чтобы чего-то добиться. «Петя — это мой крест», — говорила она, когда сын, повзрослев, начал пить.
Сценарий их жизни стал пугающе однообразным. Петя хорошо готовил, устраивался на работу поваром, его хвалили, а потом он срывался в запой и где-то пропадал. Вокруг него крутились сомнительные друзья, которые охотно пили за счет «сына известной артистки». Завьялова, сама никогда не пьющая спиртного, не знала, как с этим бороться. Она просто жалела его. Когда дочь Татьяна пыталась навести порядок, устраивала брату выволочки или отправляла в клиники, мать занимала пассивную оборону. «Он болен, его надо лечить», — твердила она, но при этом давала ему деньги, зная, что он их пропьет.
Александра Завьялова отгородилась от всего своего окружения железной дверью. Книги, подаренные когда-то друзьями-писателями — Расулом Гамзатовым, Чингизом Айтматовым, — стали её единственными собеседниками. Гамзатов когда-то подписал ей сборник: «Моей независимой республике Завьяловой». Теперь эта республика сжалась до размеров квартиры, пропахшей перегаром сына.
Она не смотрела телевизор, не интересовалась новостями. Каждый день выходила на улицу, доходила до угла и долго стояла там, глядя вдаль, словно кого-то ждала. Прохожие шарахались от странной пожилой женщины, не узнавая в ней бывшую королеву экрана.
Петр не был злодеем в привычном понимании. Трезвым он трогательно заботился о матери, готовил еду, убирал. Но алкоголь превращал его в другое существо. Он обижался на мать за свою неудавшуюся судьбу, за то, что никогда не чувствовал себя счастливым.
Трагедия назревала годами. За день до гибели Петр звонил сестре, обещал с понедельника начать новую жизнь, найти работу. Татьяна слышала это сотни раз.
В тот вечер он снова напился. Ссора вспыхнула из ничего, на кухне. Никто не знает, что именно было сказано, но Петр схватил нож.
После похорон многие вспоминали, как Завьялова говорила о том, что после смерти о ней снова заговорит вся страна. «Вот увидишь!» — говорила она дочери. Так и случилось. Её гибель стала громкой сенсацией, снова замелькали кадры из «Тени исчезают в полдень», снова все восхищались её красотой.
Перед своим восьмидесятилетием она купила кактус и поставила на тумбочке в спальне. «Кактус — это символ долголетия. А я хочу жить долго», — сказала она дочери.
Её желание сбылось странным и страшным образом. Она осталась жить на пленке, молодая и красивая, а в реальности — ушла, приняв смерть от руки того, кого любила больше жизни.
