В начале девяностых годов посетители одного из московских рынков могли наблюдать необычную картину. За прилавком, заставленным картинами и ящиками с водкой, стоял крупный, фактурный мужчина с лицом, которое казалось смутно знакомым каждому, кто хоть раз включал телевизор. Торговля шла бойко, деньги текли рекой. Мужчина не утруждал себя пересчетом купюр — ему было лень. Он просто прикладывал к стопке денег линейку: если высота пачки устраивала, выручка отправлялась в карман и он со спокойной душой шёл домой.
Этим продавцом был Георгий Епифанцев — Прохор Громов из легендарной саги «Угрюм-река», актер МХАТа, поэт и художник. Он пил коньяк «Наполеон», закусывал икрой прямо на рабочем месте, посреди грязи и криминальных разборок, и чувствовал себя, как ни странно, на своём месте. Он изучал жизнь. Или просто пытался выжить, когда развалилась страна, которую он привык считать своей главной сценой.
Появление Георгия Епифанцева в жизни будущей жены Татьяны напоминало театральный этюд. Студентка-экономист подрабатывала в массовке, сидела на лавочке в перерыве съемок, когда в арке возникла странная пара: огромный, красивый парень и семенящий рядом с ним маленький спутник. Гигант направился прямо к девушке.
— Вы знаете художника Ге? — спросил он с ходу.
— Знаю, — уверенно ответила Татьяна.
— Не поверите, меня назвали в его честь. Разрешите представиться: Георгий Епифанцев.
На тот момент Епифанцев уже был известен по главной роли в фильме «Фома Гордеев», но Татьяна эту картину не видела и артиста не знала. Зато она увидела другое: Епифанцев вытащил из портфеля пачку научно-популярных журналов и с горящими глазами начал доказывать, что открыл неизвестное астрономам кольцо Сатурна. Он говорил так азартно и убедительно, что все артисты массовки, студенты, привыкшие к скучным лекциям, слушали его, открыв рты.
Епифанцев жил на максимальных оборотах, не стесняясь ни своего провинциального происхождения (он был родом из Керчи), ни чрезмерно громкого голоса, ни широких, размашистых жестов. Он только-только расстался с первой женой, балериной Лилией Ушаковой, но продолжал жить в её квартире, пока та временно съехала к матери.
Именно туда, в квартиру бывшей жены в Каретном Ряду, он привёл новую возлюбленную — ту самую студентку из массовки. Татьяна, переступив порог, замерла. Стены жилища были сплошь расписаны изображениями красивых голых женщин, а на занавесках красовались надписи, написанные то ли губной помадой, то ли розовой краской. Одна фраза врезалась девушке в память: «Этот год много счастья принесет». Вскоре после того, как они начали жить вместе, Епифанцев без сожаления продал свою пишущую машинку, чтобы вывезти невесту на море, в родную Керчь. Там Епифанцев с ней и расписался, но со свадебным торжеством пришлось немного повременить из-за того, что его пригласили на съёмки фильма «Угрюм-река».
Епифанцев попал в картину благодаря несчастью коллеги: утвержденный на роль Прохора Громова Владимир Гусев сломал ногу. Режиссер Ярополк Лапшин, который, по слухам, и так не слишком жаловал Гусева, воспользовался моментом и заменил главного героя.
Съемочная группа встретила Епифанцева в штыки. Ему сразу объявили бойкот: гримеры вообще с ним не разговаривали, а операторы включали камеры и показательно отворачивались. Другой бы, может, вспылил, но Епифанцев обладал обезоруживающей простотой. Он подходил к насупившимся коллегам и спрашивал: «Ну что ты как не родной?!». При помощи этой коронной фразы он всегда находил общий язык с любыми людьми. Когда его невеста Татьяна решила приехать к нему на съемки, вся съёмочная группа уже обожала своего Прохора.
Директор картины поселил молодожёнов в гостиницу «Большой Урал». В незнакомом городе они хотели, наконец, отметить свадьбу, но денег не было ни копейки. В итоге они отмечали её на чужом празднике. Коллега Георгия предложил: «У моих родственников свадьба в Нижнем Тагиле, поехали, покушаем и попьем, а потом вместе вернёмся». Георгию и Татьяне было всё равно, куда ехать, лишь бы вместе. Когда гости кричали «горько» незнакомым жениху и невесте, Епифанцевы целовались в своем отдельном углу. В разгар веселья кто-то заметил их странное поведение, пришлось признаться, что они тоже только-только расписались. Торжество тут же стало общим.
На съёмочную площадку они вернулись только через три дня. Татьяна называла ту поездку «самым счастливым временем в жизни». Георгий потащил её на рыбалку после свадьбы, ей хорошо запомнилась пойманная мужем щука, которая на солнце переливалась всеми цветами радуги, и ночёвка в маленьком, но уютном рыбацком домике.
Во МХАТе Епифанцев был в особом положении. Его любили, ему не завидовали, хотя он получал роли, о которых другие могли только мечтать. Он дружил с Высоцким — они были однокурсниками. Георгий одним из первых понял масштаб дара Владимира Семеновича и начал записывать его песни на катушечный магнитофон, распространяя пленки по всей Москве.
Однажды, после одного из первых квартирников барда, Епифанцев представил Высоцкому свою жену:
— Она у меня тоже пишет стихи.
— Да? А о чем? — поинтересовался бард.
— Да ерунду всякую, про любовь, — вмешалась в разговор смущенная Татьяна.
— Любовь, девушка, не ерунда! Запомните: Вы пишете о самом высоком! — строго сказал Высоцкий.
Позже Епифанцев и Высоцкий в пух и прах поссорились, прекратив общение навсегда. На очередном квартирнике бард спросил Епифанцева, не он ли «слямзил» у одной из поклонниц томик Цветаевой. Георгий обиделся: он не мог этого сделать, так как Цветаеву ненавидел всеми фибрами души из-за её нелестных высказываний о жене Пушкина.
В семейной жизни Епифанцева был третий, лишний участник — алкоголь. Срывался он регулярно. Сценарий всегда был одинаков: недельный запой, ссора с женой, покаяние. Актер ползал на коленях, клялся, что это в последний раз, но через время все повторялось.
— Что ты творишь? Нам не на что жить! — кричала Татьяна.
— А тебе шубы и бриллианты подавай?! — парировал муж, хотя из ценностей у жены было только одно подаренное им кольцо, а ходила она в скромном пальто, купленном на рынке.
Однажды Татьяна не выдержала. Она подала на развод и, к удивлению мужа, довела дело до конца. Их развели за одно заседание, несмотря на наличие троих детей. Вечером они сидели в одной квартире спина к спине, в тягостном молчании. И тут Татьяна поняла страшную вещь: без него ей будет невыносимо скучно. С Епифанцевым жизнь была яркой: он мог, прочитав о пожаре в доме Сальвадора Дали, побежать на телеграф отправлять телеграмму с соболезнованиями, а потом ругаться с КГБ, объясняя, что никакой он не иностранный шпион. Без него жизнь была бы пресной.
Георгий пообещал закодироваться в клинике, в которой когда-то от алкогольной зависимости лечился Есенин. Осенью того же года он сказал бывшей жене: «Тань, хватит дурака валять, пойдем снова поженимся. Любим ведь друг друга». Она согласилась. Когда они второй раз расписались, Георгий пошутил: «Вот идиот, в третий раз женюсь, а взял безработную с тремя детьми!».
Епифанцев был одержим не только актерством. Он писал пьесы (их набралось около сорока за всю жизнь), рисовал, сочинял стихотворения. Его главным проектом стал перевод пьесы Феофана Прокоповича «Владимир» с церковнославянского на современный язык. Он мечтал поставить моноспектакль к тысячелетию Крещения Руси.
Жена помогала как могла: мастерила корону князя Владимира из консервной банки из-под селедки, украшая её битыми ёлочными игрушками. Худсовет МХАТа идею одобрил, но Олег Ефремов охладил пыл актера: «Я собираюсь ставить «Вишневый сад», сыграешь у меня Прохожего, а потом вернемся к твоему «Владимиру»». «Я ему Владимира всей Руси, а он мне какого-то Прохожего!» — негодовал Епифанцев.
Он ушел из театра, чтобы ездить по стране со своим спектаклем. Татьяна и средний сын Владимир ездили вместе с ним, помогали с реквизитом и звуком. Но гастроли были сезонными, а семья хотела есть каждый день.
В девяностые годы искусство перестало кормить. Епифанцев, панически боявшийся нищеты как дитя войны, пошёл торговать на рынок. Он разработал целую теорию спроса, выяснив, что лучше всего продаётся алкоголь. Рынок в Измайлово жил по своим волчьим законам: при актёре случались перестрелки, поножовщина, однажды ему самому угрожали ножом и в ходе перепалки брызнули в лицо из перцового баллончика. Но он гордился тем, что может обеспечить семью. Дома его ждали дети, которым он мог притащить на последние деньги дорогой магнитофон — потому что, как он говорил, «творчество куда важнее еды».
Семья Епифанцевых жила у метро «Щукинская», в месте, зажатом между железной дорогой и больницей. Чтобы добраться до метро, местные часто срезали путь прямо через рельсы. Епифанцев железную дорогу ненавидел и до чёртиков боялся. В детстве он врезался на велосипеде в грузовик и с тех пор инстинктивно сторонился движущихся машин. Если семья переходила пути, он всегда останавливался задолго до проходящего поезда и кричал: «Стоять! Ни шагу!», внимательно осматривался и только в том случае, если поездов совсем не было видно, позволял идти дальше.
27 июля 1992 года тело Георгия Епифанцева нашли на путях. Ему было всего 53 года. Машинист электрички заметил лежащего человека, но было поздно — скорее всего, его сбил прошедший ранее товарняк. Версий было много: говорили, что он был пьян, что шёл в домашних тапочках. Семья это отрицала: алкоголя в крови не нашли, а возвращался он с рынка, одетый как обычно. Самая правдоподобная версия звучала так: он мог оказаться между двумя встречными поездами и воздушной волной его просто затянуло под колеса.
На похоронах Татьяна включила аудиозапись: над кладбищем звучал голос Георгия, читающего монолог князя Владимира. Когда вдова поднялась с земли, прощаясь с мужем, она заметила, что к её одежде прицепилась роза. «Жорка прицепил мне розу! Я должна забрать ее с собой!» — воскликнула она, но друзья её отговорили: с кладбища ничего брать нельзя.
Епифанцев оставил после себя не только роли, но и сложную, трагическую инерцию судьбы, которая ударила по его детям.
Старший сын Михаил, сыгравший в детстве скромную роль в «Место встречи изменить нельзя», не смог найти себя во взрослой жизни. Он обладал гибкостью танцовщика, но его не взяли в хореографическое училище — сочли «толстым». Он писал странные, талантливые картины, но глушил внутреннюю пустоту запрещенными веществами и алкоголем. «Меры для Миши не существовало», — вспоминала мать. Он ушёл из жизни в 29 лет, уснув за столом в веселой компании. Сердце просто остановилось.
У Михаила остался сын Петя с тяжелой формой ДЦП. Невестка сдала больного ребенка в интернат, но Татьяна, которой было уже за пятьдесят, забрала внука оттуда. Она буквально стояла в дверях интерната перед директрисой и вызванным нарядом милиции, готовая драться. Милиционеры, увидев решимость женщины, просто развернулись и уехали. Татьяна оформила опекунство и посвятила внуку следующие двадцать лет жизни.
Средний сын, Владимир Епифанцев, стал известным актером, унаследовав от отца и харизму, и ту самую епифанцевскую нотку бесшабашности. В театральном училище он шокировал ректора Этуша авангардными постановками, где играл всех персонажей сразу, а сейчас снимается в боевиках, хотя мать считает, что его талант гораздо глубже ролей «качков и бандитов».
Младшая дочь, Наталья, стала для отца отдушиной. Георгий Епифанцев посвящал ей трогательные, немного неуклюжие стихи: «А Наташа, святая княжна… Говорит, что я белый ворона». Она унаследовала от отца не только фамилию, которую принципиально отказалась менять выйдя замуж, но и глубокую привязанность к животным и природе.
Наталья не стала гнаться за актерской славой, хотя и окончила ВГИК. Шумной Москве она предпочла частный дом в Загорске, где выращивает редкие растения и занимается разведением биглей. В её жизни нет надрыва, свойственного мужчинам рода Епифанцевых. Своего первенца Георгия она назвала в честь деда, которого семья потеряла так рано и трагично.
Георгий Епифанцев ушёл, не доиграв и не дожив до конца, но его энергия — бешеная, разрушительная и созидательная одновременно — никуда не исчезла. Она растворилась в детях, в картинах, в историях о продавце водки, который писал стихи, и в памяти женщины, которая дважды выходила за него замуж, потому что с любым другим было бы просто скучно.
