— У тебя вообще мозги есть?! Как ты мог отказаться от переезда в Москву, где мне предложили должность директора филиала с тройным окладом, потому что тебе, видите ли, лень искать новую работу и ты привык к своему гаражу? Паша, ты перечеркнул моё будущее, потому что ты — ленивый недоделок? — возмущалась жена, узнав, что муж за её спиной позвонил её руководству и сказал, что семья никуда не едет.
Ольга стояла в дверном проеме кухни, даже не сняв пальто. Тяжелая сумка с ноутбуком с глухим стуком упала на кафель рядом с её забрызганными грязью сапогами. В воздухе висел густой, удушливый запах жареной картошки с луком и старого масла — тот самый въедливый дух их неизменного быта, который годами пропитывал виниловые обои.
Павел сидел за столом, спиной к окну, и методично макал кусок черного хлеба в жидкий желток глазуньи. Он даже не вздрогнул от её голоса, лишь на секунду замер с вилкой у рта, а затем продолжил жевать, всем своим видом демонстрируя, что истерика жены — это просто досадный фоновый шум, вроде работающего телевизора, который мешает наслаждаться ужином.
— Оль, ну хватит орать с порога, а? — проговорил он с набитым ртом, лениво потянувшись за пультом, чтобы убавить звук на каком-то юмористическом шоу. — Какой переезд? Какая Москва? Мы же это обсуждали. Я сказал: мне это не подходит. Ты меня не услышала, уперлась рогом. Пришлось решать вопрос на уровне руководства, раз у тебя в ушах бананы.
Ольга прошла вглубь кухни, на ходу расстегивая пальто. Движения её были резкими, механическими, лишенными привычной домашней мягкости. Она смотрела на мужа — на его расплывшуюся в застиранной футболке фигуру, на жирное пятно на подбородке, на то, как вальяжно он развалился на стуле, словно барин, утомленный государственными делами. Ей вдруг стало физически дурно от этого зрелища.
— Ты не решал вопрос, Паша. Ты позвонил моему генеральному директору. Лично. На мобильный, — Ольга говорила тихо, но в её голосе звенела та опасная сталь, от которой у её подчиненных в офисе обычно холодело внутри. — Ты представился моим мужем и сказал, цитирую: «Ольга Петровна переоценила свои силы, мы на семейном совете посовещались и решили, что душевное спокойствие для неё важнее карьеры». Ты хоть понимаешь, как я выглядела, когда Шестаков вызвал меня к себе и с сочувствующим видом спросил, не нужна ли мне помощь, раз я сама не могу озвучить свои решения?
Павел наконец соизволил повернуться к ней лицом. В его взгляде читалось искреннее недоумение пополам с раздражением человека, которого отвлекают от вкусной еды ради сущей ерунды. Он искренне не понимал масштаба катастрофы.
— Ну и что? — пожал он плечами, отправляя в рот кусок колбасы. — Я тебя спас от ошибки. Ты сама не понимаешь, куда лезешь. Москва — это мясорубка: пробки, нервы, экология дрянь, люди — волки. А тут у нас что? Квартира обжитая, дача у тещи в тридцати минутах, гараж мой теплый, я там только стеллажи новые сварил. И главное — люди свои. А там мы кто? Лимита понаехавшая.
— Не «мы», Паша. Там ждали меня. Меня приглашали на позицию топ-менеджера. Компании наплевать на твои стеллажи в гараже, им нужен был мой опыт и мои компетенции, — Ольга подошла к столу и уперлась руками в липкую клеенку, нависая над жующим мужем. — Три. Тройной оклад. Ты хоть считать умеешь, экономист диванный? Мы бы ипотеку за эту убогую двушку закрыли за полгода. Мы бы машину твою, которая больше масла жрет, чем бензина, поменяли на нормальную. Мы бы жить начали!
Павел поморщился, словно от острой зубной боли, и демонстративно отодвинул тарелку. Разговор о деньгах ему категорически не нравился. Он всегда чувствовал себя неуютно и ущемленно, когда речь заходила о финансах, потому что сравнение давно было не в его пользу, и это било по его хрупкому мужскому самолюбию.
— Деньги, деньги… У тебя одни бабки в глазах, как у Скруджа Макдака, — буркнул он, вытирая рот бумажной салфеткой. — А жить когда? Я вот работаю спокойно, с девяти до шести, звезд с неба не хватаю, зато нервы целые и давление в норме. А ты бы там сгорела за месяц. Я о твоем здоровье заботился, дура ты неблагодарная.
— О моем здоровье? — Ольга усмехнулась, и эта улыбка была страшнее любого крика. — Или о том, что тебе пришлось бы оторвать свою задницу от продавленного дивана? В Москве тебе пришлось бы искать работу. Напрягаться. Соответствовать уровню. А здесь ты — царь горы. Сидишь в своем отделе логистики пятый год на одной должности, перекладываешь накладные и вечерами пьешь пиво с Серегой в гаражах, обсуждая, как несправедлив мир.
— Не трогай Серегу, — огрызнулся Павел, и в его голосе впервые прорезались агрессивные нотки. — Это мои друзья. У меня здесь жизнь налажена, корни пущены. Ты хотела меня выдернуть из моей среды, как морковку из грядки, и пересадить в бетонную коробку, где я никого не знаю и никому не нужен. Ты вообще обо мне подумала, когда соглашалась на собеседование? О моем комфорте?
— Я думала о нас, — отчеканила Ольга, глядя на него с нарастающим отвращением. — Я думала о том, что мы пять лет не были в нормальном отпуске, потому что «надо экономить». Я думала о том, что ты ходишь в одних джинсах, пока они не протрутся до дыр между ног, потому что тебе лень ехать в магазин. Но, видимо, тебя всё устраивает. Тебе нравится это болото, потому что в нем тепло и не надо грести.
Павел встал. Он был выше Ольги на голову, рыхлый, но крупный, и обычно использовал свои габариты как весомый аргумент в спорах, просто нависая сверху. Но сейчас Ольга не отступила ни на шаг. Она смотрела ему прямо в переносицу, и в её взгляде не было страха — только холодное, анализирующее презрение, словно она смотрела на испорченный отчет.
— Это не болото, это стабильность, — заявил он весомо, пытаясь вернуть себе пошатнувшийся авторитет главы семьи. — И я, как мужчина, принял стратегическое решение. Мы остаемся. Точка. Шестаков твой — мужик нормальный, понятливый, он всё услышал. Я ему объяснил ситуацию так, что комар носа не подточит. Так что успокойся, сними пальто, сядь и поешь. Картошка стынет, я специально лука побольше положил, как ты любишь.
Ольга медленно выпрямилась. Она смотрела на него так, словно видела перед собой совершенно незнакомого, чужого человека. В голове крутилась одна деталь, которая не давала ей покоя с самого утра.
— Что именно ты ему объяснил? — спросила она очень тихо, почти шепотом. — Шестаков сказал мне странную фразу на прощание. Он сказал: «В вашем деликатном положении, Ольга, действительно лучше избегать стрессов и перелетов». О каком положении он говорил, Паша?
Павел отвел глаза, впервые за весь разговор почувствовав себя по-настоящему неуютно. Он почесал затылок, хмыкнул и потянулся к чайнику, стараясь занять руки хоть каким-то действием, лишь бы не встречаться взглядом с женой. Но молчание затягивалось, становясь густым и липким, как пролитый на пол кисель.
— Ну… надо же было что-то весомое сказать, — пробормотал он, наливая заварку мимо чашки. — Просто «мы не хотим» — это не аргумент для таких акул, как твой Шестаков. Они бы начали тебя уговаривать, бонусы сулить, мозги пудрить. Пришлось импровизировать. Для пользы дела, Оль. Стратегический ход.
— Говори, — потребовала Ольга, не повышая голоса, но от этого тона Павлу захотелось втянуть голову в плечи.
Он с грохотом поставил чайник на подставку и, набравшись наглости, выдал:
— Я сказал ему, что ты беременна. Срок уже приличный, токсикоз, угроза выкидыша. Сказал, что врачи запретили любые перелеты и стрессы. Ну а что? Это железобетонная отмаза. Никто не станет спорить с брюхатой бабой и её мужем. Шестаков сразу сдулся, даже поздравил. Так что скажи спасибо, я тебя от лишних разговоров избавил.
Ольга замерла. Она смотрела на самодовольное лицо мужа, на то, как он подмигнул ей, словно они только что провернули удачную аферу против гаишника, и чувствовала, как внутри всё покрывается коркой льда.
— Ты сказал моему работодателю, что я беременна? — медленно, разделяя слова, переспросила она. — Ты соврал про беременность, которой нет?
— Ой, да ладно тебе драматизировать! — всплеснул руками Павел, снова усаживаясь на стул и возвращаясь к остывшей картошке. — Подумаешь, маленькая ложь во спасение. Какая разница? Через пару месяцев скажешь, что ошиблась, или что выкидыш случился. Посочувствуют еще. Зато отцепились.
Ольга прислонилась спиной к дверному косяку, чувствуя, как силы покидают её. Он не просто соврал. Он профессионально уничтожил её репутацию.
— Ты хоть понимаешь, что ты наделал, идиот? — спросила она ледяным тоном. — В бизнес-среде такие вещи проверяются. Но даже не в этом дело. Ты выставил меня непрофессионалом, который скрывал «положение» до последнего, вел переговоры о новой должности, зная, что уйдет в декрет. Ты выставил меня лгуньей и ненадежным сотрудником. А себя — заботливым мужем, который спасает глупую жену от перегрузок.
— Да плевать я хотел на твою бизнес-среду! — рявкнул Павел, роняя вилку. Звон металла о тарелку прозвучал как выстрел. — Ты баба, Оля! Твое дело — семья, дом, а не по советам директоров скакать. Ну, соврал, и что? Зато мы остались дома. Зато мне не надо переться в эту чертову Москву и начинать всё с нуля в сорок лет!
Он вскочил и начал нервно ходить по маленькой кухне, задевая плечами шкафы.
— Ты только о себе думаешь, карьеристка хренова! А обо мне? Я здесь — человек. У меня тут всё схвачено. Гараж в десяти минутах ходьбы — я его три года обустраивал, там у меня верстак, инструменты, мужики нормальные, с которыми можно в пятницу пива выпить и поговорить по душам. Рыбалка на Волге под боком. А в Москве твоей что? Я там буду никем. Приложением к твоей зарплатной карте? Мужем начальницы? Буду в пробках стоять по три часа, чтобы доехать до съемной конуры?
— То есть, ты решил похоронить мою карьеру ради гаража и пятничного пива с мужиками? — уточнила Ольга. Её голос стал сухим и деловым, эмоции отключились окончательно, уступив место голой логике.
— Не утрируй! — отмахнулся Павел. — Я решил за нас обоих. Амбиции твои — это всё пыль. Сегодня директор, завтра уволят. А комфорт, быт, друзья — это настоящее. Я не собираюсь рвать жилы на старости лет только потому, что у тебя в одном месте заиграло желание покорить столицу. Всех денег не заработаешь, Оля. Нам и тут хватает.
— Тебе хватает, Паша. Тебе, — Ольга посмотрела на него с нескрываемым отвращением. — Ты сидишь на своей должности пять лет без повышения не потому, что ты ценишь стабильность. А потому что ты ленивый и безынициативный. Тебе лень учить английский, лень осваивать новые программы. Тебе удобно, что я закрываю кредиты, покупаю продукты и плачу за коммуналку, пока ты тратишь свою зарплату на запчасти для своего ведра с болтами.
— Не смей называть мою машину ведром! — взвился Павел, покраснев до корней волос. — И не попрекай меня деньгами! Я мужик, я в дом приношу сколько могу! А если тебе мало — это твои проблемы, умерь аппетиты. Шубы ей, видите ли, не хватает, Мальдивов ей подавай. Нормальные люди в Турцию ездят и радуются, а она нос воротит.
Он остановился напротив неё, уперев руки в боки, и его лицо приняло выражение снисходительного превосходства.
— Короче, так. Тема закрыта. В Москву мы не едем. Шестаков всё понял, он мужик адекватный, не то что ты. Скажешь ему потом что-нибудь про врачебную ошибку, сама придумаешь, ты у нас умная. А сейчас давай, разогрей себе ужин и успокойся. Я там сериал досматриваю, не мешай.
Павел развернулся и, шаркая тапками, побрел в комнату, уверенный в своей полной и безоговорочной победе. Он даже не оглянулся. Для него инцидент был исчерпан: он, глава семьи, принял жесткое, но справедливое решение, защитив свой покой и уклад жизни от взбалмошных идей жены.
Ольга осталась стоять на кухне одна. Она слышала, как в гостиной снова заработал телевизор, как скрипнул диван, принимая привычную тяжесть тела её мужа. Она посмотрела на грязную тарелку с остатками желтка, на крошки хлеба на столе, на засаленную ручку холодильника.
В этот момент она отчетливо поняла: перед ней не партнер. Перед ней — якорь. Тяжелый, ржавый, обросший илом якорь, который намертво вцепился в дно своего комфортного болота. И если она не перерубит цепь прямо сейчас, он утянет её на это дно. Он заставит её поверить, что серость — это стабильность, что отсутствие развития — это житейская мудрость, а вранье — это забота.
Она не стала разогревать ужин. Она даже не сняла пальто. Ольга медленно выдохнула, достала из кармана телефон и разблокировала экран. Пальцы не дрожали. Она нашла в контактах номер, который Павел считал заблокированным для их семейной жизни навсегда.
— Ты думаешь, ты всё решил, Паша? — прошептала она в пустоту кухни. — Ты думаешь, что можешь распоряжаться моей жизнью, как своим старым хламом в гараже?
Она нажала кнопку вызова. Гудки пошли громкие, раскатистые, разрезая тишину квартиры. Ольга включила громкую связь и решительным шагом направилась в гостиную, где её муж, вытянув ноги, наслаждался своим триумфом и спокойствием.
— Маме звонишь? — хмыкнул Павел, даже не оторвав взгляда от экрана телевизора, где мелькали какие-то юмористы. — Ну давай, давай. Поплачься ей в жилетку. Расскажи, какой у тебя муж тиран, не пускает в Москву здоровье гробить. Только учти, тёща на моей стороне будет. Она тоже считает, что бабе в твоем возрасте пора о пеленках думать, а не о совещаниях.
Ольга не ответила. Она вошла в комнату, чеканя шаг, словно шла к трибуне для доклада. В руке, вытянутой вперед, светился экран смартфона. Гудки громкой связи ритмично разрезали спёртый воздух гостиной, заглушая бубнеж телевизора.
Павел лениво скосил глаза на телефон, и его расслабленная ухмылка дрогнула. Он ожидал увидеть на экране надпись «Мама» или «Ленка», но там не было имени. Только набор цифр. Знакомый набор, который он сам набирал сегодня утром дрожащими от волнения пальцами.
— Алло? — раздался из динамика густой, уверенный мужской баритон. — Слушаю. Кто это?
Павел дернулся так, словно его ударило током. Он узнал этот голос. Виктор Сергеевич Шестаков. Генеральный директор.
— Добрый вечер, Виктор Сергеевич. Это Ольга, — произнесла она ровным, лишенным эмоций голосом, глядя прямо в расширившиеся от ужаса глаза мужа. — Прошу прощения за поздний звонок. У вас есть минута?
Павел вскочил с дивана. Его лицо мгновенно налилось кровью. Он замахал руками, беззвучно открывая рот, как рыба, выброшенная на берег. «Сбрось! Сбрось, дура!» — читал она по его губам, но Ольга лишь крепче сжала телефон.
— Ольга Петровна? — в голосе шефа послышалось удивление. — Да, конечно. Что-то случилось? Вам стало хуже? Ваш супруг говорил, что вам нужен полный покой. Надеюсь, не скорая?
— Нет, Виктор Сергеевич, со мной всё в порядке, — Ольга сделала шаг назад, не давая Павлу выхватить телефон. Муж, запутавшись в пледе, едва не рухнул на пол, но успел ухватиться за подлокотник. Он шипел, делая страшные глаза и проводя пальцем по горлу, требуя прекратить разговор. — Я звоню, чтобы прояснить ситуацию. Произошло чудовищное недоразумение.
— Недоразумение? — переспросил Шестаков. Тон его стал суше, деловитее.
— Именно. Информация, которую вам предоставил мой муж, не соответствует действительности, — Ольга говорила четко, каждое слово падало, как камень, разбивая выстроенную Павлом ложь. — Я не беременна, Виктор Сергеевич. У меня нет никаких медицинских противопоказаний к работе, перелетам или стрессовым нагрузкам. Мой супруг… несколько исказил факты, руководствуясь своими личными страхами и нежеланием менять место жительства.
В комнате повисла тишина, нарушаемая только тяжелым, хриплым дыханием Павла. Он замер посреди комнаты, сгорбившись, сжав кулаки. Его лицо из красного стало землисто-серым. Он понимал, что происходит. Прямо сейчас, в прямом эфире, его выставляли не заботливым главой семьи, а мелким вруном и саботажником.
— Вот как… — протянул генеральный после паузы. В его голосе зазвучали металлические нотки. Шестаков не терпел, когда его использовали втёмную. — То есть, вы хотите сказать, что ваш отказ от должности аннулируется?
— Да, — твердо ответила Ольга. — Я подтверждаю свою готовность возглавить московский филиал. Я готова приступить к работе с понедельника, как мы и планировали изначально. Билеты я куплю сама.
— Ольга Петровна, я ценю ваш профессионализм, но… — Шестаков замялся. — Переезд — дело сложное. Если ваш муж настолько категорически против, что опускается до… таких звонков, это может создать проблемы в будущем. Нам нужен руководитель, который полностью погружен в процессы, а не разрывается между офисом и семейными скандалами.
Павел, услышав это, злорадно оскалился. «Вот видишь! — читалось в его взгляде. — Никому ты там не нужна со своими проблемами!»
Но Ольга не дрогнула. Она смотрела на мужа с холодным спокойствием патологоанатома.
— Этого не случится, Виктор Сергеевич. Фактор, который препятствовал переезду, устранен. Я переезжаю одна. Вопрос закрыт.
Ухмылка сползла с лица Павла, сменившись выражением полного отупения. Он ожидал чего угодно — скандала, оправданий, но не этого.
— Одна? — переспросил Шестаков. Теперь в его голосе слышалось уважение. Он был акулой бизнеса и понимал язык жестких решений. — Что ж. Это меняет дело. Если вы готовы гарантировать, что личные обстоятельства не повлияют на KPI филиала…
— Гарантирую. Моя эффективность только вырастет, так как у меня освободится значительное количество времени, которое раньше уходило на… бытовые вопросы, — Ольга сделала паузу, многозначительно глядя на гору грязной посуды, которую Павел оставил на журнальном столике.
— Хорошо, — коротко бросил генеральный. — Жду вас в понедельник в девять утра в центральном офисе. Секретарь пришлет детали по корпоративной квартире. И, Ольга… разберитесь со своим окружением. Ложь — плохой фундамент для карьеры. До связи.
Короткие гудки. Ольга нажала отбой и опустила руку. Экран погас.
Несколько секунд в комнате было слышно только тиканье настенных часов. Павел стоял неподвижно, переваривая услышанное. Его уютный мир, который он так старательно огораживал от перемен, только что треснул пополам. Но вместо осознания собственной вины, в нем поднялась волна черной, удушливой злобы. Страх потери комфорта трансформировался в агрессию.
— Ты что натворила, сука? — прохрипел он, делая шаг к ней. — Ты что сейчас сделала? Ты меня перед мужиком опустила? Ты меня вруном выставила?
— Я всего лишь сказала правду, Паша, — спокойно ответила Ольга, убирая телефон в карман пальто. — Ты соврал. Я опровергла. Это бизнес. Ничего личного.
— Ничего личного?! — взревел он, брызгая слюной. — Ты сказала, что едешь одна! Ты бросаешь семью ради бабок? Ради кабинета? Да ты кто такая вообще без меня? Я тебя из дыры вытащил, я тебя терпел с твоими вечными отчетами! А ты… Ты решила меня кинуть?
Он схватил с стола пульт от телевизора и с силой швырнул его в стену. Пластик разлетелся на куски, батарейки покатились по полу.
— Я никуда тебя не отпущу! — заорал он, нависая над ней. — Ты моя жена! Твое место здесь! Я сказал — не едем, значит, не едем! Ты сейчас перезвонишь и скажешь, что пошутила! Что ты просто на нервах! Быстро!
Ольга даже не моргнула. Она видела перед собой не грозного мужа, а капризного ребенка, у которого отняли игрушку. Только этот ребенок был великовозрастным, ленивым и опасным в своей тупости.
— Я никуда звонить не буду, — отрезала она. — А ты, Паша, сейчас отойдешь от меня на два шага. Потому что если ты меня хоть пальцем тронешь, я вызову наряд. И тогда ты не просто потеряешь жену-спонсора, ты потеряешь и работу, и свой драгоценный гараж. Ты знаешь, я это сделаю.
Павел замер. В глазах Ольги было столько ледяной решимости, что его пыл мгновенно угас. Он понял: она не пугает. Она уже всё решила. Она перешагнула через него, как через лужу, и пошла дальше.
— Ах так… — прошипел он, отступая и плюхаясь обратно на диван. Диванные пружины жалобно скрипнули. — Ну и вали. Вали в свою Москву. Только учти: назад дороги нет. Приползешь через месяц, когда тебя там выжмут и выкинут, — на порог не пущу. Будешь знать, как мужем разбрасываться.
— Не переживай, Паша. Не приползу, — Ольга развернулась и пошла в спальню. — Я иду собирать вещи. А ты пока посчитай, хватит ли твоей зарплаты логиста на оплату этой квартиры, бензина и еды. Спойлер: не хватит.
Она вышла из комнаты, оставив его наедине с разбитым пультом и осознанием того, что «стабильность», за которую он так цеплялся, только что закончилась. Начиналась новая эра. Эра, где за комфорт придется платить самому.
— Куда собралась? На ночь глядя? — Павел стоял в дверном проеме спальни, подперев плечом косяк. В руках у него была банка пива, которую он успел достать из холодильника, пытаясь заглушить унижение алкоголем. — Думаешь, я тебя держать буду? Да иди, проветрись. Побегаешь и вернешься. Кому ты там нужна, в свои тридцать пять, да ещё с таким характером?
Ольга не обернулась. Она методично укладывала вещи в большой чемодан на колесиках. Никакой суеты, никакого хаотичного сбрасывания одежды в кучу. Она действовала так, словно составляла квартальный отчет: холодно, четко, эффективно. В чемодан отправлялись только ликвидные активы: деловые костюмы, брендовая обувь, шкатулка с золотом, которое она покупала себе сама с премий, папка с документами и ноутбук.
— Я не проветриться, Паша. Я уезжаю в гостиницу. Утренний рейс в девять, мне нужно выспаться, а не слушать твое нытье под телевизор, — ответила она, застегивая молнию на косметичке. Звук «з-з-з-ыть» прорезал тишину комнаты, как скальпель.
Павел сделал глоток, пена осталась на его усах. Он всё ещё не верил. В его картине мира баба могла истерить, бить тарелки, уезжать к маме на пару дней «для острастки», но не могла вот так спокойно, без единой слезинки, паковать жизнь в один чемодан.
— А кто мне завтра рубашку погладит? — вдруг спросил он, и этот вопрос прозвучал настолько нелепо и жалко, что Ольга на секунду замерла. — У меня совещание в отделе. Ты же знаешь, я утюг в руки не беру.
Ольга выпрямилась и повернулась к нему. В её взгляде не было ни злости, ни обиды. Там была пустота. Так смотрят на пустую банку из-под шпрот перед тем, как выбросить её в мусорное ведро.
— Утюг в шкафу, Паша. Инструкция в интернете. Привыкай. Теперь это твоя зона ответственности, — она взяла с тумбочки связку ключей от квартиры и положила их на край комода. Металл звякнул о дерево. — И вот ещё что. Давай сразу проясним экономическую ситуацию, чтобы потом не было сюрпризов.
Она достала из сумочки бумажник, вытащила из него две банковские карты и ножницами, лежащими на столе, перерезала их пополам. Пластик хрустнул. Кусочки упали к ногам Павла.
— Э! Ты чё творишь?! — Павел поперхнулся пивом. — Это же карта, привязанная к твоему счету! Я с неё заправлеюсь! У меня там кэшбэк копится!
— Копился, — поправила Ольга. — Это мои деньги. И спонсировать твой бензин, твои сигареты и твои пятничные посиделки в гараже я больше не намерена. С этой минуты краник перекрыт.
Павел побагровел. Он отшвырнул пустую банку в угол комнаты, где она глухо ударилась о плинтус, оставив мокрый след на обоях.
— Ты не имеешь права! Мы в браке! Всё имущество общее! Я на тебя в суд подам, стерва! Я тебя раздену!
— Подавай, — кивнула Ольга, застегивая чемодан и ставя его на пол. — Только делить нам нечего, кроме долгов. Квартира съемная, договор на мне. Я завтра утром звоню хозяйке и расторгаю договор со следующего месяца. У тебя есть ровно тридцать дней, чтобы найти деньги на аренду или съехать к маме. Аренда, напомню, тридцать пять тысяч. Твоя зарплата — сорок пять. Коммуналка зимой — ещё семь. Математика — наука точная, Паша. На еду у тебя останется три тысячи рублей. Как раз на дошираки хватит.
Павел открыл рот, но не смог выдавить ни звука. Цифры ударили его сильнее, чем любая пощечина. Он привык жить, не считая денег, потому что Ольга всегда закрывала «дыры». Он искренне считал, что его зарплата — это его личные деньги на хотелки, а её зарплата — это «общий бюджет». Теперь эта иллюзия рушилась прямо на глазах.
— Ты… ты не сделаешь этого, — просипел он, вжимаясь в дверной косяк, словно тот мог его защитить. — Ты же не зверь. Куда я пойду? У меня здесь гараж, у меня здесь вещи…
— Продай гараж, — равнодушно бросила Ольга, надевая пальто. — Или машину. Хотя твою «ласточку» купят разве что на металлолом. Это больше не мои проблемы. Ты хотел остаться в своем уютном мирке? Ты остался. Наслаждайся. Никакой Москвы, никакой суеты, никаких амбициозных жен. Полный покой и стабильность.
Она выдвинула ручку чемодана и покатила его к выходу. Колесики мягко шуршали по ламинату. Проходя мимо мужа, она даже не отодвинулась. Павел сам отскочил в сторону, словно боялся, что его переедут.
— Стой! — крикнул он ей в спину, когда она уже была в прихожей. — Оля, подожди! Давай поговорим нормально! Ну погорячился я, ну сглупил! Позвони Шестакову, скажи, что я тоже еду! Я согласен! Слышишь? Я поеду! Я найду там работу, буду водителем, кем угодно! Не бросай меня тут!
Ольга остановилась у входной двери. Она не обернулась. Её рука легла на холодную ручку замка.
— Поздно, Паша. Ты свой выбор сделал, когда набрал номер моего начальника. Ты не готов меняться. Ты готов только приспосабливаться к тому, кто тебя везет. А я устала быть локомотивом для вагона с щебнем.
— Я не вагон! Я твой муж! — заорал он, срываясь на визг. — Если ты сейчас выйдешь за эту дверь, мы разводимся! Ты слышишь? Я тебе развод не дам просто так! Я тебе нервы вымотаю! Ты проклянешь тот день, когда решила стать начальницей!
— Мы уже развелись, Паша. В тот момент, когда ты решил, что твой комфорт важнее моего будущего, — спокойно ответила Ольга.
Щелчок замка прозвучал как выстрел контрольного в голову. Дверь открылась, впуская в душную квартиру прохладный воздух подъезда. Ольга шагнула за порог. Дверь захлопнулась.
Павел остался стоять посреди коридора. В тишине было слышно, как гудит холодильник на кухне и как где-то за стеной соседи смотрят новости. Он посмотрел на осколки банковских карт на полу спальни. Посмотрел на пустую вешалку, где только что висело её пальто.
Внезапно квартира показалась ему огромной, холодной и чужой. Стены давили. Запах жареной картошки, который еще час назад казался уютным, теперь вызывал тошноту. Он понял, что завтра не будет завтрака. Не будет заправленного бака. Не будет оплаченного интернета.
Павел медленно сполз по стене на пол, обхватив голову руками.
— Сука… — прошептал он в пустоту, и голос его дрогнул от бессильной злобы и животного страха перед завтрашним днем. — Какая же ты тварь, Оля…
Он сидел на полу, в своей любимой стабильности, окруженный вещами, которые не имели никакой ценности, и понимал, что человек-якорь наконец-то нашел свое дно. Только теперь он был на этом дне абсолютно один…
