— Ты выставила мою мать на улицу в дождь?! Ты в своем уме?! Она сидит на лавочке у подъезда и плачет! Немедленно иди вниз и проси у неё прощения на коленях! Если мама не вернется в эту квартиру через пять минут, из дома вылетишь ты, и мне плевать на прописку!
Станислав орал так, что, казалось, вибрировали стекла в кухонном гарнитуре. Он стоял в прихожей, широко расставив ноги, мокрый, злой, похожий на разъяренного медведя, которого разбудили раньше времени. С его кожаной куртки на светлый ламинат стекала грязная вода, образуя мутную лужу, но он даже не подумал разуться. Грудная клетка ходила ходуном, втягивая спертый воздух квартиры, а лицо пошло красными пятнами, особенно на шее, где тугой воротник рубашки врезался в кожу.
Вероника сидела на кухне за столом и методично, с пугающим спокойствием, намазывала масло на кусок хлеба. Она даже не повернула головы в сторону мужа, словно его крик был не более чем назойливым шумом работающего холодильника. Это ледяное безразличие подействовало на Станислава как плевок в лицо. Он ожидал страха, оправданий, истерики — чего угодно, кроме этой монотонной работы ножом по маслу.
— Ты оглохла? — рявкнул он, делая тяжелый шаг вглубь коридора, оставляя за собой мокрые следы 45-го размера. — Я сказал, встала и пошла за матерью. Живо! Она там мокнет, у нее давление, а ты тут бутерброды жрешь?
Вероника наконец отложила нож. Металл звякнул о фарфоровое блюдце — единственный резкий звук с её стороны. Она подняла на мужа глаза. В них не было ни капли раскаяния, только густая, застоявшаяся усталость и презрение.
— Анна Сергеевна не сахарная, не растает, — произнесла она ровно, будто сообщала прогноз погоды. — А давление у неё скачет только тогда, когда ей нужно внимание. Полчаса назад, когда она вылила мой суп в унитаз, заявив, что он воняет помоями, здоровье у неё было как у космонавта.
— Какой к черту суп?! — Станислав подлетел к столу и ударил по столешнице ладонью. Хлеб подпрыгнул на тарелке. — Ты человека на улицу выгнала! Пожилого человека! Мою мать! Из-за какой-то жратвы? Ты совсем берега попутала, Вероника?
— Не из-за жратвы, Стас. А из-за того, что в моем доме меня не будут называть криворукой идиоткой, — Вероника встала. Она была ниже мужа на голову, но сейчас казалась отлитой из бетона. — Твоя мать живет здесь месяц. Месяц она переставляет мои вещи, роется в моих ящиках с бельем и комментирует цвет моих трусов. Сегодня она перешла черту. Я предупреждала её утром: еще одно замечание — и чемодан будет на лестнице. Она не поверила. Теперь поверит.
— В твоем доме? — Станислав злобно усмехнулся, и эта усмешка перекосила его лицо, превратив в уродливую гримасу. — Ты ничего не перепутала? Этот дом куплен на мои деньги. Ты здесь никто, Вероника. Ты просто приложение к мебели, которое возомнило себя хозяйкой. Мать — это святое. Это единственная женщина, которая любит меня по-настоящему, без всяких условий. А таких, как ты, жен, может быть сотня.
Он обошел стол, приближаясь к ней вплотную. От него пахло дождем, дешевым табаком и агрессивным мужским потом. Вероника инстинктивно отступила назад, уперевшись поясницей в холодный подоконник, но страха не показала.
— Если она такая святая, почему она не живет у себя? — тихо спросила Вероника, глядя ему прямо в переносицу. — Почему она сбежала от своего второго мужа? Может, потому что он тоже устал, что ему указывают, как дышать?
Это стало последней каплей. Станислав зарычал, теряя остатки человеческого облика. Логика, доводы, здравый смысл — всё это сгорело в топке его слепой ярости. Он видел перед собой не жену, не любимую женщину, а врага, который посмел посягнуть на его идол. Он протянул руку и грубо схватил Веронику за предплечье. Пальцы сжались так сильно, что она охнула от боли.
— Закрой рот! — прошипел он ей в лицо, брызгая слюной. — Не смей открывать свой грязный рот про мою мать. Ты сейчас же пойдешь вниз. Ты будешь тащить её чемоданы. Ты будешь извиняться при всех соседях, если понадобится.
— Пусти, мне больно, — процедила Вероника, пытаясь вырвать руку, но хватка мужа была железной.
— Больно тебе будет, когда я тебя на улицу вышвырну без копейки денег, — он дернул её на себя так резко, что она чуть не упала, споткнувшись о ножку стула. — Пошла!
Он поволок её из кухни в коридор. Вероника упиралась, цеплялась свободной рукой за дверной косяк, сдирая лак с ногтей, но силы были неравны. Станислав был в бешенстве, и это придавало ему сил. Он тащил её как нашкодившего котенка, не обращая внимания на то, что её домашние тапочки слетели еще на пороге кухни.
— Я никуда не пойду! — закричала она, впервые повысив голос. — Я не буду перед ней унижаться! Пусть уезжает к себе!
— Будешь! — заорал он в ответ, толкая её спиной к входной двери. Металлический замок больно врезался ей в лопатку. — Еще как будешь! Ты у меня землю жрать будешь, если я скажу!
Он схватил с полки её ключи и сунул себе в карман. Затем накинул цепочку на дверь, чтобы она не могла закрыться снаружи, и снова вцепился в плечо жены, на этот раз уже двумя руками, разворачивая её лицом к выходу.
— Босиком пойдешь, — злобно прохрипел он ей на ухо. — Чтобы прочувствовала. Мать там мерзнет, и ты померзнешь. Вперед!
Станислав пинком распахнул дверь на лестничную площадку. Холодный сквозняк ударил по ногам Вероники, но муж уже толкал её в спину, выгоняя из теплой, безопасной квартиры в серый, грязный подъезд. Никаких разговоров больше не предполагалось. Осталось только грубое принуждение.
Лестничные пролеты мелькали перед глазами Вероники серыми, грязными полосами. Она едва успевала переставлять ноги, чтобы не упасть и не скатиться кубарем по бетонным ступеням. Станислав не просто вел её — он конвоировал, жестко держа за локоть и то и дело подталкивая в спину тяжелой ладонью. Каждый его толчок отдавался тупой болью в позвоночнике, но физическая боль сейчас отступала на второй план перед сжигающим чувством стыда и нереальности происходящего.
Её босые ступни шлепали по холодному бетону. Подъездная грязь, песок и мелкие камешки впивались в нежную кожу, но Вероника старалась не смотреть вниз. Она слышала, как за одной из соседских дверей щелкнул замок, а потом сразу затих — кто-то из соседей прислушивался к скандалу, но, разумеется, не спешил вмешиваться. В этом доме каждый жил в своей норе, и крики на лестнице были лишь поводом сделать телевизор погромче.
— Шевелись! — рыкнул Станислав, когда Вероника замешкалась на первом этаже у почтовых ящиков. — Когда мать выгоняла, ты, небось, быстрее бегала?
Он с силой толкнул тяжелую металлическую дверь подъезда. Уличный шум, шум дождя и гудков машин, ворвался внутрь вместе с порывом сырого ветра. Вероника инстинктивно сжалась, обхватив себя руками за плечи. На ней была только тонкая домашняя футболка и леггинсы, совершенно не предназначенные для октябрьской непогоды.
— Выходи, — скомандовал муж и практически вышвырнул её на крыльцо.
Асфальт был ледяным. Холод мгновенно пронзил ступни, заставив все тело покрыться мурашками. Дождь был мелким, противным, моросящим, он не лил стеной, а висел в воздухе водяной взвесью, которая моментально пропитывала одежду и волосы.
Анна Сергеевна сидела на мокрой лавочке у самого края подъездного козырька. Рядом с ней, как два верных стража, стояли её огромные клетчатые чемоданы и несколько раздутых пакетов. Свекровь выглядела как мученица с иконы: голова опущена, плечи скорбно сгорблены, старенький берет сбился набок. Она не плакала навзрыд, нет. Она сидела с выражением вселенской скорби на лице, уставившись в лужу перед собой.
— Мама! — голос Станислава дрогнул, наполнившись такой нежностью, которой Вероника не слышала от него уже несколько лет. — Мама, ты как? Ты вся промокла!
Он бросил руку жены и кинулся к матери, падая перед ней на корточки прямо в грязь. Анна Сергеевна медленно, театрально подняла голову. В её глазах не было слез, зато там плескалось холодное, расчетливое торжество. Она увидела босую невестку, трясущуюся от холода, и уголки её губ на долю секунды дернулись вверх, прежде чем снова опуститься в скорбную гримасу.
— Стасик… — проскрипела она слабым голосом. — Не надо было… Я бы посидела еще. Или на вокзал поехала бы… Зачем ты Веронику потревожил? Она же хозяйка, ей виднее…
— Какой вокзал, мама?! Ты что такое говоришь?! — Станислав вскочил, обернулся к жене и его лицо снова исказилось яростью. — Ты видишь? Видишь, до чего ты её довела? Человек готов на вокзале ночевать, лишь бы тебе глаза не мозолить!
Вероника молчала. Она стояла на ледяном асфальте, чувствуя, как немеют пальцы ног. Дождь стекал по лицу, попадал в рот, соленый то ли от природы, то ли от злых, бессильных слез, которые она не могла сдержать. Ей казалось, что она смотрит какое-то дурное кино. Этот мужчина, который сейчас прыгал вокруг своей матери, пять минут назад обещал смешать её с грязью. И он сдержал обещание.
— Проси прощения, — глухо сказал Станислав, подходя к жене. — Я сказал, проси прощения! Громко!
— Простите, Анна Сергеевна, — выдавила из себя Вероника. Голос был сиплым, чужим. — Я погорячилась.
— Я не слышу! — рявкнул муж.
— Простите меня! — крикнула Вероника, глядя поверх головы свекрови на серое, затянутое тучами небо. Ей хотелось исчезнуть, раствориться в этом дожде, только бы не видеть торжествующего взгляда этой женщины.
— Ох, ну что ты, деточка… — протянула Анна Сергеевна, тяжело вздыхая и картинно держась за сердце. — Бог простит. Я зла не держу. Я ведь понимаю, молодые, горячие… Старость не радость, кому мы нужны…
— Всё, мама, вставай, пошли домой, — Станислав бережно взял мать под руку, помогая ей подняться с лавочки. — Ты замерзла совсем. Сейчас чаю попьем, согреешься.
Он повел мать к подъезду, бережно поддерживая её, словно она была сделана из хрусталя. У самой двери он остановился и обернулся к Веронике, которая так и стояла под дождем, дрожа всем телом.
— А ты чего встала? — его голос хлестнул как кнут. — Чемоданы кто понесет? Пушкин?
Вероника опешила. Она перевела взгляд с мужа на огромные, раздутые баулы, мокрые от дождя.
— Стас, они тяжелые… — начала она, стуча зубами.
— А когда ты их вышвыривала, они легкие были? — перебил он. — Бери и неси. Оба. Это твое наказание. Чтобы в следующий раз думала головой, а не тем местом, на котором сидишь.
— Сынок, может не надо? Тяжело ведь ей… — елейным голосом подала реплику Анна Сергеевна, но в её тоне не было ни капли желания помочь, только желание еще больше унизить.
— Надо, мама. Надо. Это урок. Воспитательный процесс, — отрезал Станислав. — Взяла, я сказал!
Вероника почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Словно перегорела последняя лампочка в темном коридоре. Она молча подошла к чемоданам. Ручки были скользкими и холодными. Она схватила их, напряглась и потянула вверх. Вес был запредельным — свекровь, похоже, возила с собой кирпичи или запасы солений на случай ядерной войны.
Мышцы рук отозвались болью, мокрые пальцы скользили. Вероника стиснула зубы так, что заболели скулы. Она не попросит помощи. Она не издаст ни звука. Она подняла эти проклятые чемоданы и, шатаясь под их тяжестью, побрела к подъезду. Босые ноги скользили по кафелю холла.
Станислав придержал дверь, пропуская мать, а потом с брезгливостью посмотрел, как жена, сгорбившись, протискивается в проем с поклажей, обивая углы чемоданами.
— Аккуратнее! Там банки с вареньем! — крикнула Анна Сергеевна уже из тепла, от лифта.
Вероника не ответила. Она тащила этот груз, чувствуя, как ненависть, черная и густая, начинает заполнять её изнутри, вытесняя страх и холод. Она шла по грязным ступеням первого этажа к лифту, оставляя за собой мокрые следы босых ног, и с каждым шагом, с каждым ударом сердца понимала: прежней Вероники больше нет. Та Вероника осталась на улице под дождем. А в квартиру сейчас поднимется кто-то совсем другой.
Тяжелая металлическая дверь захлопнулась, отрезая шум дождя, но не принося облегчения. В квартире было тепло, пахло корицей и тем самым уютом, который Вероника создавала годами, но теперь этот запах казался ей чужим, словно она вошла в дом к незнакомым, враждебно настроенным людям. С её одежды натекали лужи, мокрые леггинсы неприятно холодили кожу, а ступни, измазанные уличной грязью, оставляли черные следы на светлом кафеле прихожей.
— Не стой столбом, — бросил Станислав, даже не взглянув на жену. — Тащи чемоданы в гостевую. И сразу тряпку в руки. Наследила, как свинья. Мать только полы вымыла с утра, а ты всё загадила.
Он помог Анне Сергеевне снять плащ, бережно, словно сдувая пылинки, повесил его на вешалку и тут же принялся растирать ей руки.
— Ледяные совсем! — закудахтал он, и в его голосе звучала неподдельная тревога. — Мам, иди в зал, садись в кресло. Я сейчас плед принесу и ноги тебе разотру. Не дай бог заболеешь из-за этой истерички.
Вероника молча подхватила чемоданы. Руки дрожали от перенапряжения, мышцы ныли, но она заставила себя дотащить груз до комнаты, где обитала свекровь. Внутри всё было перевернуто: Анна Сергеевна, собираясь «на выход», явно не заботилась о порядке. Постельное белье скомкано, на полу валялись какие-то бумажки. Вероника поставила сумки у стены и вышла.
В гостиной разворачивалась сюрреалистичная картина. Анна Сергеевна, вольготно откинувшись в любимом кресле Вероники, вытянула ноги на пуфик. Станислав, стоя перед ней на коленях, энергично растирал её ступни махровым полотенцем.
— Ох, сынок, спасибо, — стонала свекровь, прикрыв глаза от удовольствия. — Хорошо-то как. А то у меня косточки ломить начало. Думала, всё, конец мне на той лавке…
— Тише, мам, тише. Всё позади, — бормотал Станислав, целуя её в морщинистую щеку. Затем он резко повернул голову в сторону кухни, где стояла Вероника, пытаясь унять дрожь. — Ты чего встала? Я что сказал? Ужин на стол! Быстро! Мама голодная, у неё стресс. Нам нужно восстановить силы.
— Я мокрая, — тихо произнесла Вероника. Её голос был лишен эмоций, плоский и серый, как асфальт на улице. — Мне нужно переодеться и в душ.
— Переоденешься потом, — отрезал муж, поднимаясь с колен. — Сначала накорми мать. Ты и так её чуть в могилу не свела. Считай это искуплением. Доставай мясо, то, что я на шашлыки брал. Запечешь в духовке с картошкой. И салат порежь. И чтобы через сорок минут всё дымилось на столе. Праздничный ужин у нас. Возвращение блудной мамы.
— Стасик, может, не надо мяса? — жеманно протянула Анна Сергеевна, косясь на невестку с торжествующей ухмылкой. — Вероничка устала, посмотри на неё, краше в клад гроб кладут. Пусть хоть чаю нальет да бутербродов нарежет.
— Нет, мама. Будет мясо, — Станислав подошел к жене вплотную, нависая над ней скалой. — Она должна понять, кто в доме хозяин и кого нужно уважать. Вперед, Вероника. И только попробуй испортить блюдо.
Вероника посмотрела на него. В его глазах не было ни капли сочувствия, только пьянящее чувство власти. Он упивался ситуацией, упивался тем, что сломал её, подчинил, заставил ползать. В этот момент в ней умерла последняя надежда на диалог. Остался только холодный, звенящий расчет.
Она развернулась и пошла на кухню. Босые, грязные ноги шлепали по паркету, но ей было все равно. Она не стала вытирать пол в прихожей. Она подошла к раковине, включила горячую воду и сунула под струю окоченевшие руки. Боль от резкого перепада температур пронзила пальцы тысячей иголок, но Вероника даже не поморщилась. Эта боль отрезвляла.
Она достала из холодильника кусок свинины. Тяжелый, холодный, скользкий. Бросила его на разделочную доску. Затем взяла свой любимый шеф-нож. Рукоятка легла в ладонь привычно и удобно. Лезвие хищно сверкнуло в свете кухонных ламп. Вероника начала резать мясо. Она делала это механически, четко, с пугающей точностью. Нож входил в плоть легко, рассекая волокна.
Из гостиной доносился смех. Анна Сергеевна что-то рассказывала, видимо, вспоминая молодость, а Станислав громко, неестественно хохотал, поддакивая каждому её слову.
— …а она мне и говорит: «У вас пыль на шкафу», представляешь? — донесся голос свекрови. — А сама-то, сама! Грязнуля! Вон, посмотри, у неё на вытяжке жир! Я пальцем провела — липнет!
— Да я знаю, мам, знаю, — гудел бас Станислава. — Она у меня вообще безрукая. Если бы не я, жила бы в помойке. Ничего, мы её воспитаем. Или выгоним. Найду себе нормальную, хозяйственную.
Вероника замерла с ножом в руке. «Или выгоним». Эти слова эхом отразились в её голове. Она посмотрела на огромную кастрюлю, стоящую на плите. В ней закипала вода для картофеля. Пузырьки поднимались со дна, лопаясь на поверхности, всё быстрее и яростнее.
Она почистила картофель, не снимая мокрой футболки, от которой по спине бежали холодные струйки. Она чувствовала себя роботом, запрограммированным на выполнение функции. Но в программе произошел сбой. Критический сбой, который оператор пока не заметил.
Через полчаса кухня наполнилась запахами жареного мяса и специй. Вероника накрывала на стол. Она достала лучшие тарелки — те, что берегла для особых случаев. Расставила приборы. Положила салфетки. Всё как приказывал хозяин.
— Вероника! Долго еще? — крикнул Станислав из зала. — Мы голодные!
— Готово, — громко сказала она. Голос прозвучал неожиданно твердо.
Они вошли на кухню вальяжно. Станислав поддерживал мать под локоть, усаживая её на самое почетное место — во главе стола, там, где обычно сидел он сам. Анна Сергеевна сияла. Она выглядела победительницей, въезжающей в захваченный город на белом коне.
— Ну вот, можешь же, когда захочешь, — хмыкнул Станислав, окидывая взглядом стол. — Садись. Есть будешь молча. И чтобы я не видел твоего кислого лица. Улыбайся маме.
Вероника не села. Она стояла у плиты, где на маленьком огне доходила большая кастрюля с кипятком — она решила сварить компот, как любила свекровь, но пока там был просто крутой кипяток.
— Я постою, — сказала она. — Мне так удобнее.
— Как хочешь, — махнул рукой муж, накладывая матери огромный кусок мяса. — Главное, аппетит нам не порти. Ну, мама, с возвращением! За то, чтобы в этом доме всегда царили мир и уважение к старшим!
Он поднял бокал с вином. Анна Сергеевна чокнулась с ним, бросив на невестку быстрый, колючий взгляд.
— За уважение, сынок. Это самое главное. А то некоторые забывают, кому обязаны крышей над головой.
Вероника смотрела на них. На жирный сок, стекающий с подбородка мужа. На жеманные движения свекрови, которая отставила мизинец, держа вилку. На грязь под своими ногтями. На мокрые пятна на полу. Картинка сложилась. Пазл сошелся.
Она взялась за ручки кастрюли. Металл был горячим, но она не чувствовала жара.
— Ты права, Анна Сергеевна, — произнесла Вероника очень тихо, но в повисшей тишине кухни её слова прозвучали как выстрел. — Крыша над головой — это очень важно. Особенно когда она не течет.
— Что ты там бормочешь? — Станислав с набитым ртом повернулся к ней, недовольно нахмурившись. — Сядь, я сказал! Ты меня раздражаешь своим видом.
Вероника сделала шаг к столу. В её руках была не тарелка с добавкой. В её глазах была тьма, и эта тьма сейчас выплеснется наружу, смывая всё: и страх, и боль, и этот проклятый, фальшивый семейный ужин.
Вероника разжала пальцы. Тяжелая кастрюля с кипятком рухнула прямо в центр стола, на блюдо с дымящимся мясом. Звук удара был глухим и страшным, а затем последовал звон лопнувшей от перепада температур стеклянной салатницы. Горячая вода вперемешку с жирным бульоном и осколками брызнула во все стороны — на накрахмаленную скатерть, на пол, на колени Анне Сергеевне и на дорогую рубашку Станислава.
— Жрите! — заорала Вероника, и этот крик, полный безумия и освобождения, перекрыл визг свекрови. — Жрите, не обляпайтесь! Это вам мой фирменный соус!
Анна Сергеевна взвизгнула, как подбитая крыса, вскакивая со стула и отряхивая мокрую юбку.
— Она сумасшедшая! Стас, она меня ошпарила! Убивают! — голосила свекровь, забившись в угол кухни подальше от растекающейся по полу жирной лужи.
Станислав замер всего на секунду, ошарашенный такой наглостью, но затем его лицо налилось кровью. Он медленно поднялся. С его рубашки капала вода, а в глазах плескалась такая чернота, что Веронике стало по-настоящему страшно. Но отступать было некуда.
— Ты что наделала, тварь? — прохрипел он, опрокидывая стул. — Ты что устроила в моем доме?
— В твоем доме? — Вероника расхохоталась, и смех этот был похож на битое стекло. — Да подавись ты своим домом! Ты же не мужик, Стас! Ты просто маменькин сынок, который без её юбки шагу ступить не может! Ты думаешь, она тебя любит? Она тебя жрет! Она сожрала твоего отца, сожрала второго мужа, а теперь приехала доедать тебя! А ты и рад, ты ей еще и косточки свои на блюдечке подносишь!
— Заткнись! — взревел Станислав, бросаясь на неё через стол.
Он поскользнулся на мокром полу, но удержал равновесие, схватил Веронику за волосы и с силой дернул на себя. Боль пронзила голову, из глаз брызнули слезы, но Вероника продолжала смеяться ему в лицо.
— Что, правда глаза колет? — кричала она, пока он тащил её к выходу из кухни. — Ты же импотент во всем, кроме как с бабой воевать! Посмотри на себя! Ты ничтожество!
Удар наотмашь пришелся по щеке, оборвав её смех. Голова мотнулась, во рту появился металлический привкус крови. Станислав больше не разговаривал. Он превратился в машину для подавления. Он поволок её по коридору, мимо зеркала, в котором мелькнуло их уродливое, искаженное отражение: растрепанная, мокрая женщина и звероподобный мужчина с перекошенным от ярости лицом.
— Вон! — рычал он, пинками подгоняя её к входной двери. — Чтобы духу твоего здесь не было! Сдохни под забором, тварь!
Анна Сергеевна семенила следом, прижимая руки к груди, но в её глазах не было страха за невестку, только злорадство и беспокойство за испорченный паркет.
— Выкинь её, сынок! Выкинь эту психопатку! Она нам весь дом спалит! — подзуживала она, переступая через разбросанную обувь.
Станислав рванул замки. Дверь распахнулась. Холодный подъездный воздух снова ударил в лицо, но теперь он казался Веронике глотком свободы. Муж схватил её за шиворот мокрой футболки и с силой толкнул на лестничную площадку. Вероника не удержалась на ногах, споткнулась о порог и полетела на грязный бетон, больно ударившись локтем и бедром.
Следом за ней вылетели её кроссовки — один за другим, ударяясь о стену. Потом куртка, которая шмякнулась сверху, накрыв её с головой.
— Забирай свои тряпки и вали! — орал Станислав, стоя в дверном проеме. Он тяжело дышал, его грудь вздымалась, как кузнечные мехи. — Если я тебя еще раз увижу — убью! Забудь этот адрес!
— Сынок, дверь закрой, сквозняк! — донесся из глубины квартиры капризный голос Анны Сергеевны. — И иди скорее, там паркет вздуется, надо вытирать!
Вероника медленно приподнялась, опираясь на сбитые в кровь ладони. Она посмотрела на мужа снизу вверх. В этот момент она не чувствовала ни любви, ни жалости, ни даже ненависти. Только пустоту. Огромную, звенящую пустоту.
— Ты остаешься с ней, Стас, — тихо, но четко сказала она. — Это твое самое страшное наказание. Ты сгниешь с ней в этой квартире. Удачи.
— Пошла вон! — рявкнул он и с грохотом захлопнул тяжелую железную дверь.
Щелкнул замок. Один оборот, второй. Лязгнула задвижка. Наступила тишина, нарушаемая только гудением лампы дневного света на этаже.
Вероника сидела на бетоне, прижимая к себе куртку. Но рассказ на этом не закончился. За дверью, которую она знала наизусть, вдруг послышались голоса. Сначала глухие, потом всё громче.
— Стасик, ну что ты стоишь? — пилил мозг голос свекрови, пробиваясь даже через сталь и шумоизоляцию. — Я же сказала, паркет! И скатерть надо замочить, пока пятна не въелись! Ты почему такой нерасторопный? Весь в отца, такой же тюфяк! Я тут чуть инфаркт не получила, а ты…
— Мама, отстань! — вдруг заорал Станислав так, что в подъезде отозвалось эхо. — Дай мне дух перевести!
— Не смей повышать на меня голос! — визжала в ответ Анна Сергеевна, мгновенно переходя в атаку. — Я для тебя всё сделала! Я тебя от этой змеи избавила! А ты, неблагодарный, на мать орешь? Иди три пол! Живо!
— Да пошла ты со своим полом! — грохот чего-то падающего, возможно, стула. — Ты мне рубашку испортила! Это ты виновата! Зачем ты вообще приехала?! Жили нормально!
— Ах ты, дрянь! — вопила мать. — Я уеду! Сейчас же уеду! Но прокляну! Квартиру на меня перепиши сначала, как обещал, потом ори!
Звуки скандала нарастали. Слышался звон бьющейся посуды — видимо, остатки сервиза летели в стену. Два паука в банке начали пожирать друг друга, оставшись без общей жертвы.
Вероника медленно натянула куртку прямо на мокрое тело. Обула кроссовки на босые ноги. Ей было холодно, тело болело, в кармане не было ни телефона, ни кошелька. Но она улыбнулась. Впервые за долгое время искренне улыбнулась разбитыми губами.
Она встала, отряхнула грязь с колен и, не оборачиваясь на дверь, за которой бушевал ад, начала спускаться вниз по лестнице. Впереди была ночь, неизвестность и дождь. Но там не было их. И этого было достаточно…
