— Верочка, это Нина Степановна, соседка мамы вашей. Тут такое дело…
Вера замерла посреди коридора, прижимая телефон к уху. Голос соседки дрожал, путался, и от этого внутри всё сжималось ещё сильнее.
— Я зашла проведать, а дверь приоткрыта. Зинаида Фёдоровна на полу лежит, в коридоре. Видно, выйти хотела, да не дошла. Скорая уже едет, Верочка. Вы приезжайте скорее.
Телефон едва не выскользнул из пальцев. Вера стояла в коридоре офиса, мимо проходили коллеги, кто-то что-то спрашивал — она не слышала. В ушах пульсировало только одно: на полу лежит.
Она выбежала, не выключив компьютер, не предупредив начальника. В такси перезвонила Нине Степановне — та сказала, что скорая забрала, повезли в двенадцатую городскую. Вера назвала адрес водителю и набрала мужа.
— Костя, маме плохо. Инсульт, увезли в двенадцатую.
— Подожди, что? Какой инсульт? — в голосе мелькнуло удивление, но тут же сменилось чем-то деловым. — Она в сознании? Что врачи говорят?
— Не знаю ещё, еду в больницу.
— Ясно. Слушай, я сейчас на встрече с клиентом, никак не вырваться. Освобожусь часа через два, может три. Ты там разберись, что к чему, потом позвони, расскажешь. Если что-то срочное — пиши.
Вера хотела сказать, что это и есть срочное, что её мать лежит неизвестно в каком состоянии, что ей страшно. Но он уже сбросил. Пятнадцать минут через пробки показались вечностью.
В приёмном покое пахло хлоркой, на стенах местами облупилась краска, и люди на скамейках сидели с одинаково потерянными лицами. Вера металась между окошками регистратуры, пока её не остановила медсестра с усталыми глазами.
— Родственница Зинаиды Фёдоровны? Она в реанимации. Инсульт. Врач выйдет, подождите.
Ждать. Она не умела ждать. Ходила по коридору, считала плитки на полу, сжимала телефон в руках. Вспоминала, когда последний раз звонила матери. Три недели назад? Четыре? Поздравила с днём рождения, поговорили пять минут ни о чём. «Как дела?» — «Нормально». — «Ну и хорошо». Вот и весь разговор.
Врач вышел через час — пожилой, сутулый, с папкой в руках.
— Ишемический инсульт. Состояние тяжёлое. Правая сторона парализована. Сейчас без сознания, но стабильна. Как будет с речью — покажет время.
Вера слушала и не понимала. То есть понимала слова, но не могла сложить их в картину.
— Она будет… говорить? Ходить?
— Прогнозы делать рано. Нужна реабилитация, долгая. И уход. Постоянный. Кормление, гигиена, упражнения, лекарства по часам. Минимум полгода. Есть специализированные пансионаты, там проще — и оборудование, и персонал. Дома будет тяжело, сразу предупреждаю.
— Я справлюсь, — сказала Вера, хотя сама не знала, откуда взялась эта уверенность.
— Есть кому помочь?
Вера кивнула, хотя в голове было пусто. Есть кому? Брат Сашка в Германии уже шесть лет, у него своя жизнь, двое детей. Отца нет четыре года. Осталась только она.
В тот день к матери так и не пустили — реанимация, только для персонала. Вера просидела в коридоре до вечера, пока медсестра не сказала: идите домой, ничего не изменится, завтра приезжайте.
Костя так и не приехал. Написал, что встреча затянулась, потом — что устал и ждёт её дома.
Когда Вера вернулась, он сидел на кухне с пивом и телевизором.
— Ну что там? — спросил, не отрываясь от экрана.
— Инсульт. Правая сторона парализована. Речь — пока непонятно, она без сознания была.
— Хреново, — он отхлебнул из банки. — И что теперь?
— Заберу её к нам. Когда выпишут.
Костя медленно повернул голову.
— В смысле — к нам?
— В смысле — сюда. Кабинет переделаю, там места хватит.
— Подожди, — он поставил банку на стол. — Ты хоть представляешь, как это тяжело? За ней ухаживать нужно круглосуточно. Мыть, кормить, памперсы менять. Ты вообще понимаешь, во что ввязываешься?
— Понимаю.
— Не похоже. Врачи что говорят? Наверняка есть пансионаты какие-то, специальные места.
— Есть. Но я заберу её домой.
Костя смотрел на неё, как на сумасшедшую.
— Вер, это же твоя мать. Та самая, с которой вы два года нормально не разговаривали.
— И что?
— И то! Она тебя всю жизнь пилила, критиковала каждый шаг. А теперь ты героиню из себя строишь?
Вера почувствовала, как сжимаются кулаки.
— Она моя мать. Единственная. И я её не брошу.
— Ну смотри сама, — он поднял руки. — Только потом не жалуйся.
Вера ушла в спальню, не ответив. Легла, уставилась в потолок. В голове крутились слова врача, лицо матери на больничной подушке, равнодушный голос мужа. И где-то глубоко, на самом дне — мамины слова, сказанные три года назад: «Он тебя не ценит, Вера. Ты для него удобная».
На следующий день мать перевели в обычную палату. Она лежала маленькая, бледная, с капельницей у кровати. Лицо осунулось, правый уголок рта опущен вниз. Вера села рядом, взяла её ладонь — холодную, безвольную — и впервые за много лет заплакала.
Она вспомнила, как в детстве мама заплетала ей косы перед школой. Как сидела рядом, когда Вера болела ветрянкой, читала вслух сказки и мазала болячки зелёнкой. Как провожала на первое свидание и волновалась больше, чем сама Вера.
А потом всё изменилось. Появился Костя.
Мать была против с самого начала. Говорила, что он не тот человек, что Вера заслуживает лучшего. Вера обижалась, кричала, хлопала дверью. Защищала мужа с такой яростью, будто мать нападала на неё саму. Последние два года созванивались только по праздникам. Сухо, коротко, как чужие.
И вот теперь мать лежит, а Вера держит её руку и думает: почему нужна была катастрофа, чтобы просто сесть рядом?
Через три недели Зинаиду Фёдоровну выписали. Вера заранее подготовила комнату — освободила кабинет мужа, вынесла его стол и компьютерное кресло в гостиную, поставила медицинскую кровать, тумбочку с лекарствами, ночник с мягким светом.
Мать привезли на специальном такси. Она лежала на носилках, смотрела в потолок мутными глазами. Когда Вера наклонилась над ней, губы дрогнули — то ли хотела что-то сказать, то ли просто мышцы дёрнулись. Вера взяла её за руку.
— Всё хорошо, мам. Ты дома. Со мной.
Костя стоял в дверях, смотрел, как заносят тёщу в дом, как Вера поправляет подушку, подтыкает одеяло. Потом молча ушёл на кухню.
Вера вышла к нему через полчаса, когда мать задремала.
— Ты серьёзно? — спросил он, не поворачиваясь от окна.
— Да, — Вера налила себе воды, руки слегка дрожали.
— Ты хоть представляешь, как это тяжело? Сколько времени занимает?
— Представляю.
— И что, будешь сидеть с ней круглые сутки? А работа?
Вера поставила стакан на стол.
— Если нужно — уволюсь. Но мать не брошу.
— Уволишься? — Костя наконец повернулся, посмотрел на неё как на сумасшедшую. — Ты не глупая, Вера. Что за странное решение? У тебя хорошая должность, нормальная зарплата. И ради чего? Ради человека, с которым вы два года не разговаривали?
Что-то внутри неё дёрнулось — резко, болезненно.
— Она моя мать.
— И что? Она тебя не любила. Вечно критиковала, вечно была недовольна. Ты сама мне рассказывала.
— Любила, — тихо сказала Вера. — По-своему, но любила. И я ей обязана. Ты этого не понимаешь.
Костя скрестил руки на груди.
— Я понимаю, что ты ломаешь нашу жизнь из-за упрямства.
— Мать была права насчёт тебя.
Слова вылетели сами, раньше, чем Вера успела их остановить. Повисла тишина. Костя побледнел, желваки заходили под кожей.
— Ах вот как ты заговорила, — процедил он. — Ну и ладно. Живи со своей матерью, раз она тебе дороже.
Он развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что задрожали стёкла.
Три дня они почти не разговаривали. Вера кормила мать с ложечки, меняла памперсы, протирала её влажными салфетками. Вставала ночью, когда та стонала или ворочалась. Не высыпалась, но терпела.
На четвёртый день, когда мать заснула, Костя позвал Веру на кухню.
— Так дальше нельзя, — сказал он. — Тут не больница. Отправь её в пансионат. Можно же найти нормальный, с уходом.
Вера подняла на него глаза.
— Ты не понимаешь, что это совсем не то?
— А ты поставь себя на моё место! Я прихожу домой, а тут запах лекарств, стоны, ты вечно уставшая, злая…
— А ты поставь себя на моё. — Вера встала, чувствуя, как внутри закипает. — Как бы ты поступил, если бы это была твоя мать? И как у тебя вообще язык поворачивается такое говорить?
Костя открыл рот, потом закрыл. Посмотрел на тёщу, которая лежала с закрытыми глазами, но наверняка всё слышала.
— Я так не могу, — сказал он наконец. — Не хочу и не буду.
И вышел.
В ту ночь Вера впервые осталась одна по-настоящему. Костя ушёл к другу. Мать спала тревожно, вздрагивая во сне. А Вера сидела у окна, смотрела на тёмный двор и понимала: назад дороги нет. И не потому, что мосты сожжены. А потому, что она наконец выбрала — кого любить и кому быть верной.
Первые дни слились в один бесконечный круг. Вера просыпалась в шесть, готовила кашу, кормила мать с ложечки — медленно, терпеливо, вытирая подбородок салфеткой. Потом умывание, памперс, лекарства по часам. После обеда — упражнения: сгибала матери пальцы, разминала руку, массировала ногу. Врач сказал — чем раньше начать, тем больше шансов.
Мать смотрела на неё молча. Правая сторона лица всё ещё не слушалась, но глаза были живые, всё понимающие. Иногда Вера ловила в них что-то похожее на благодарность. Или на вину.
— Мам, ты меня слышишь? Моргни два раза.
Мать моргнула. Два раза.
— Вот и хорошо. Сейчас будем руку разрабатывать. Терпи, я знаю, что больно.
На пятый день Вера позвонила начальнику.
— Сергей Павлович, я не смогу выйти. Вообще. Мне нужно написать заявление.
— Вера, ты с ума сошла? У тебя отпуск есть, больничный возьми. Зачем сразу увольняться?
— Потому что это надолго. Может, на полгода. Может, на год. Я не могу вас подводить.
Он помолчал, потом вздохнул.
— Жаль. Ты хороший специалист. Но я понимаю. Заявление пришли на почту, я подпишу.
Вера положила трубку и почувствовала странную лёгкость. Да, денег не будет. Да, страшно. Но решение принято, и от этого становилось проще.
На следующий день она поехала в квартиру матери — нужно было прибраться, отключить воду и газ, забрать кое-какие вещи. Старая пятиэтажка встретила её знакомым запахом подъезда — сырость, кошки, чьи-то щи. На третьем этаже, у маминой двери, столкнулась с Ниной Степановной.
— Верочка! — соседка всплеснула руками. — Как мама? Я всё думаю о ней, сердце болит.
— Забрала к себе, — Вера достала ключи. — Лежит пока. Правая сторона не работает, говорить не может. Но врачи сказали — шансы есть, если заниматься.
— Господи, бедная Зина, — Нина Степановна покачала головой. — А ты одна с ней?
— Одна.
— А муж?
Вера помолчала, вставляя ключ в замок.
— Муж ушёл.
— Ох, деточка… — соседка сжала её руку. — Слушай, а дай мне адрес. Я заеду к вам, проведаю. Жалко маму твою, столько лет рядом жили.
Вера продиктовала адрес, и Нина Степановна записала корявым почерком в маленький блокнот.
В квартире было тихо и пыльно. Вера прошлась по комнатам, трогая знакомые вещи — мамину швейную машинку, фотографии на стене, старый фикус в углу. Открыла шкаф, достала тёплый халат, тапочки, альбом с фотографиями. Фикус тоже решила забрать — мать с ним двадцать лет разговаривала, жалко оставлять.
Перекрыла воду, выключила газ, холодильник. Постояла у окна, глядя на двор, где когда-то бегала маленькой. Потом закрыла дверь и ушла.
Дома мать не спала — лежала, смотрела в потолок. Когда Вера вошла с фикусом в руках, что-то дрогнуло в её лице.
— Смотри, мам, кого привезла, — Вера поставила горшок на тумбочку. — Твой любимец. Будет тут с тобой.
Мать шевельнула левой рукой, потянулась к горшку. Губы задрожали, из горла вырвался хриплый звук.
— С-с…
— Что, мам? Ты хочешь что-то сказать?
— С-спа… — мать зажмурилась от усилия. — Спа-си-бо.
У Веры перехватило горло. Первое слово. Корявое, еле слышное, но — слово.
— Мамочка, — она села на край кровати, взяла её руку. — Ты молодец. Ты справишься. Мы справимся.
Через два дня появился Костя. Вера услышала, как хлопнула входная дверь, и вышла в коридор.
— Нам надо поговорить, — сказал он с порога. — Нормально поговорить.
Они прошли на кухню. Вера не стала садиться — встала у окна, скрестив руки на груди.
— Говори.
— Слушай, может ещё не поздно всё исправить, — он сел за стол, потёр лицо руками. — Я погорячился тогда. Давай попробуем заново.
— Заново — это как?
— Ну… найдём для неё нормальный пансионат. Будем жить как раньше.
— Я уволилась, Костя.
Он замер.
— Что?
— Уволилась. Позавчера написала заявление.
— Ты… — он смотрел на неё, как на сумасшедшую. — Что, так сложно было устроить её в пансионат? Там специалисты, уход, всё как положено.
— Мама поправится только если будет под моим присмотром. Она уже начала говорить.
— Да какая разница! — он ударил ладонью по столу. — Ты сама выбрала. Глупая, упрямая… Я не собираюсь это терпеть.
— Я тебя не держу, — тихо сказала Вера. — Ты себя уже показал.
Костя встал, отодвинув стул так, что тот скрипнул по полу.
— Тогда я подаю на развод. И дом придётся делить. Имей в виду.
— Значит, подавай.
Он постоял ещё секунду, ожидая, что она передумает, начнёт уговаривать. Но Вера молчала, глядя в окно. Хлопнула дверь — и стало тихо.
Она вернулась к матери. Та лежала с открытыми глазами, явно слышала весь разговор. По щеке катилась слеза.
— Мам, ты чего? — Вера села рядом, вытерла ей лицо. — Всё хорошо. Не переживай.
Мать сжала её руку левой ладонью — слабо, но ощутимо. В глазах читалось то, что она не могла сказать словами.
Вечером позвонила Света, бывшая коллега.
— Вер, привет. Слышала, ты уволилась. Как ты?
— Нормально. Справляюсь.
— Слушай, тут такое дело. У меня знакомый, у него небольшой бизнес. Ему бухгалтер нужен, но в офис ходить не надо — всё удалённо. Может, возьмёшься? Платит нормально.
Вера помолчала. Деньги заканчивались, а развод и раздел дома — это ещё и расходы.
— Скинь контакт. Я позвоню.
На следующий день она созвонилась со Светиным знакомым — владельцем небольшого автосервиса. Договорились: она ведёт ему бухгалтерию удалённо, он платит тридцать тысяч в месяц. Немного, но на лекарства и еду хватит.
А мать каждый день делала маленький шаг вперёд — начала шевелить пальцами правой руки, говорила отдельные слова, пыталась сама держать ложку.
Когда приехала Нина Степановна с пирожками и банкой варенья, Вера впервые за долгое время улыбнулась по-настоящему.
— Надо же, — сказала соседка, глядя на мать. — Зина, ты молодцом держишься.
Мать улыбнулась — криво, одной стороной лица, но улыбнулась.
— А я тебе вот что скажу, — Нина Степановна повернулась к Вере. — У меня муж пять лет назад так же лежал. Инсульт. Все говорили — в пансионат сдай, не мучайся. А я упёрлась. Каждый день с ним занималась, карточки показывала, слова учила заново. Через полгода он заговорил, через год — ходить начал.
— Правда?
— Правда. Главное — не сдавайся. И с ней занимайся, не жалей. Жалость её не вылечит.
Прошло полтора месяца. Мать уже сидела в кровати сама, а Вера помогала ей пересаживаться на коляску, которую взяла напрокат в медтехнике. Говорила короткими фразами, путала иногда слова, но с каждым днём всё лучше.
Однажды утром, выкатив мать на веранду, Вера посмотрела на крыльцо и поняла: три ступеньки — это проблема. Чтобы вывезти коляску на улицу, нужен пандус.
Она достала телефон и начала искать мастера.
Мастера нашла на сайте объявлений — «Денис, мелкий ремонт, плотницкие работы, недорого». Позвонила, объяснила что нужно. Он приехал на следующий день — мужчина лет тридцати пяти, спокойный, немногословный. Осмотрел крыльцо, померил ступеньки рулеткой.
— Три ступеньки, перепад небольшой. Сделаю с поручнями — так удобнее держаться, если она начнёт вставать.
— Откуда вы знаете? — удивилась Вера.
Денис помолчал, убирая рулетку в карман.
— У меня отец три года назад так же лежал. Инсульт. Я тогда похожий пандус делал, набил шишек, пока разобрался что к чему.
— И как он сейчас?
— Ходит. Медленно, с палочкой, но сам. Два года ушло.
Вера смотрела, как он работает — спокойно, без суеты, каждое движение точное. Вспомнила отца. Четыре года прошло, а его голос до сих пор звучал в голове — тихий, уставший, как в последние дни в больнице: «Верочка, ты присмотри за мамой. Она гордая, сама никогда не попросит. Но одна пропадёт». Тогда она кивнула, пообещала. А потом появился Костя, ссоры с матерью, два года молчания. Обещание осталось невыполненным — до того самого звонка от Нины Степановны. Теперь она здесь, рядом с матерью. Поздно, через боль, но здесь.
К вечеру пандус был готов. Денис собрал инструменты, отряхнул колени.
— Если что понадобится — звоните. Поручни там, в ванной, в коридоре. Я недорого беру.
Через две недели Вера позвонила снова. Попросила сделать поручни в коридоре и в ванной — матери уже хотелось вставать, держась за стену, а держаться было не за что.
Денис приехал в субботу утром. Работал полдня, просверлил стены, закрепил металлические поручни, проверил каждый на прочность.
— Готово. Теперь выдержит, даже если всем весом повиснет.
— Спасибо, — Вера достала деньги. — Сколько с меня?
Он назвал сумму — меньше, чем она ожидала.
— Может, чаю? — предложила она. — Вы полдня работали.
Они сидели на кухне, пили чай с печеньем. Денис рассказывал про отца — как тот первый раз встал сам, как учился заново ходить, как психовал и сдавался, а потом снова пробовал. Вера слушала и понимала: вот человек, который знает, через что она проходит. Не из книг, не понаслышке — сам через это прошёл.
Хлопнула входная дверь. В кухню вошёл Костя — без звонка, без предупреждения. Увидел их за столом и замер.
— Вот ты как время проводишь, — процедил он. — В нашем доме.
— Он делал поручни для мамы, — спокойно сказала Вера. — А ты где был, когда они были нужны?
Костя покраснел, желваки заходили под скулами.
— Я пришёл сказать — документы на развод готовы. И дом будем делить по закону.
— Хорошо.
— Хорошо? — он ожидал другого ответа. — И всё?
— Делай что хочешь. Мне всё равно.
Костя постоял ещё секунду, посмотрел на Дениса, на Веру, хотел что-то сказать — но развернулся и вышел. Хлопнула дверь.
— Извини, — сказала Вера Денису.
— Бывает, — он допил чай. — Мне пора. Звоните, если что.
Развод оформили через два месяца. Вера продала мамину квартиру — покупатель нашёлся быстро, хрущёвки в центре разбирали. Денег хватило выкупить долю Кости и ещё осталось на первое время. Он забрал деньги и исчез из её жизни, будто и не было пяти лет вместе.
К тому времени Вера уже вела две бухгалтерии — к автосервису добавился небольшой цветочный магазин. Работала по вечерам, когда мать засыпала. Денег хватало, а больше ей пока и не нужно было.
Мать каждый день делала маленький шаг вперёд. Сначала научилась сама держать ложку. Потом — вставать с кровати, держась за поручень. Потом — делать несколько шагов с ходунками, которые Вера купила в медтехнике. Говорила уже почти нормально, только иногда путала слова или забывала на середине фразы, что хотела сказать.
Однажды вечером в дверь позвонили. Вера открыла — на пороге стоял Денис с пакетом.
— Работал тут недалеко, — сказал он, протягивая пакет. — Яблоки, груши. Подумал — занесу, узнаю, как вы.
— Спасибо, — Вера улыбнулась. — Проходи.
Они сидели на кухне, пили чай. Из комнаты послышался скрип — мать сама докатилась до двери на коляске, держась за стену здоровой рукой.
— Здравствуйте, — сказала она медленно. — Это вы… пандус делали?
— Я, — кивнул Денис.
— Хороший пандус. И поручни… хорошие. Спасибо вам.
— На здоровье, — Денис улыбнулся. — Выздоравливайте.
Когда он ушёл, мать подозвала Веру.
— Дочка, — сказала она тихо. — Вот это — настоящий мужчина.
— Да ладно тебе, мам, — Вера убирала чашки со стола. — Он просто хороший человек.
— Нет, — мать покачала головой. — Это твоя судьба. Я такие вещи чувствую.
Вера хотела возразить, но промолчала. Только улыбнулась.
В субботу они вышли на прогулку. Вера скатила коляску по пандусу, и они медленно поехали по дорожке вдоль дома. Мать щурилась на солнце, подставляла лицо ветру.
— Хорошо… — сказала она медленно, подбирая слова. — Давно… не была… на воздухе.
— Теперь будем гулять каждый день.
Мать взяла её за руку.
— Верочка… прости меня. За всё. Я была… неправа тогда. Лезла… в твою жизнь.
— Мам, не надо.
— Надо, — мать сжала её пальцы. — Хотя… насчёт него… я была права.
Они посмотрели друг на друга и рассмеялись — впервые за долгое время вместе.
Вера катила коляску по дорожке и думала о том, как странно устроена жизнь. Она потеряла мужа, работу, привычный уклад. А нашла — мать, себя, и, может быть, что-то ещё.
Вечером, укладывая мать спать, она поймала себя на том, что прислушивается — не хлопнет ли калитка, не раздадутся ли шаги на крыльце. Денис обещал заехать на неделе, проверить, как держатся поручни. И Вера ждала.
