— Ром, ты забыл на счёт закинуть?
Вера сидела на кухне с телефоном в руках, уставившись в приложение банка. Зелёные цифры общего накопительного счёта светились в полумраке — за окном уже стемнело, а она так и не включила свет. Только лампа над плитой бросала жёлтый круг на разделочную доску с недорезанным луком.
Роман стоял в дверях, расстёгивая куртку. От него пахло мятной жвачкой — резко, свежо. Раньше он жвачку терпеть не мог, говорил, что от неё челюсть устаёт.
— Чего? — он стянул ботинки, не развязывая шнурков.
— На счёт. Твоё последнее пополнение — полтора месяца назад.
Роман прошёл мимо неё к холодильнику, достал кефир, отпил прямо из бутылки.
— А, это… Я же говорил, на машину потратился — ходовая полетела. Там тысяч двадцать ушло, не меньше.
Вера подняла глаза от экрана.
— Когда говорил?
— Ну… — он пожал плечами, не глядя на неё. — На той неделе, кажется. Или на позапрошлой. Слушай, что, мне теперь каждый чих докладывать? Машина — это расходы, ты же понимаешь.
Он поставил кефир обратно и пошёл в ванную. Через секунду зашумела вода — душ. Раньше Роман сначала ужинал, потом мылся. Теперь — наоборот. Каждый вечер. Уже месяца два.
Вера сидела, глядя на экран телефона. Пополнения: её — пятнадцатого марта, двадцать восьмого марта, пятнадцатого апреля. Его — второе марта. И всё. Она точно помнила: про ходовую он не говорил. Ни на той неделе, ни на позапрошлой. Она бы запомнила — двадцать тысяч не мелочь.
За стеной в детской Полина что-то напевала себе под нос — смотрела мультики перед сном. Вера выключила телефон, встала, заглянула в комнату. Полина сидела на ковре перед планшетом, шевелила губами в такт песенке из мультика. Вера постояла в дверях, глядя на неё.
Завтра надо в садик к восьми. Потом смена в аптеке до шести. Потом забрать Полину, ужин, купание, сказка. И так каждый день.
Утром Вера подняла Полину в семь, как обычно. Дочка капризничала, не хотела надевать колготки, требовала синее платье, которое было в стирке.
— Полин, давай розовое, оно тоже красивое.
— Не хочу розовое! Хочу как у Маши!
— У какой Маши?
— У Маши из группы. У неё синее с блёстками.
Вера вздохнула, натянула на дочку розовое платье под возмущённое сопение, заплела косичку. Из спальни вышел Роман, сонный, в трусах и футболке.
— Я сегодня в Рязань, в ночь выеду. Ты Полину сама заберёшь?
— Как обычно, — Вера застёгивала дочке сандалии. — Ты когда вернёшься?
— К субботе, наверное. Там два склада, пока всё оформишь…
Он говорил это уже третью неделю подряд. Рязань, область, Тула. Раньше дальние командировки случались раз в две недели, не чаще. Теперь — каждые три-четыре дня.
Вера взяла сумку с запасной одеждой, сняла с крючка вторые ключи от его машины, подала Полине руку.
— Мне поспать надо, — сказал Роман, зевая. — В четыре утра выезжать. Да, я там соседа подпёр, переставь машину, ладно?
Вера взяла сумку с запасной одеждой, подала Полине руку.
— Пойдём, зайка, по дороге папину машину перегоним.
Во дворе Полина залезла на заднее сиденье, пристегнулась сама — взрослая уже. Вера завела двигатель, и взгляд скользнул по приборной панели. 55 888. Она усмехнулась — красивое число, пятёрки и восьмёрки. Такое само в голове застревает.
Переставила машину к забору, вылезла, подала руку дочке.
Они вышли со двора. Апрельское утро было прохладным, пахло мокрой землёй и талым снегом. Полина болтала про Машу, про её синее платье, про воспитательницу Анну Сергеевну, которая вчера читала им сказку про медведя.
Вера слушала вполуха, думая о своём. Командировки. Рязань, область, Тула. Раньше дальние поездки — раз в две недели, не чаще. Теперь каждые три-четыре дня. И всё время «в ночь выеду», «поспать надо», «вернусь к выходным».
В садике Полина сразу побежала к подружкам, даже не оглянулась. Вера постояла у забора, глядя, как дочка что-то показывает, размахивая руками. Воспитательница кивнула ей издалека — мол, всё в порядке, идите.
Смена в аптеке тянулась медленно. Бабушки с рецептами, мамочки с градусниками, мужчина в костюме за витаминами. Вера выдавала, пробивала, улыбалась на автомате. А в голове крутилось одно: когда он говорил про ходовую? Не говорил. Точно не говорил.
После смены, по дороге в садик, позвонила Роману.
— Алё… — он ответил не сразу, голос какой-то растерянный. — Я на погрузке, тут шумно. Давай позже перезвоню, ладно?
Но никакого шума Вера не услышала. Ни голосов, ни грохота, ни гула техники. Только его дыхание и где-то на фоне — приглушённая тишина. Как в квартире. Как в комнате с закрытыми окнами.
— Ладно, — сказала она медленно. — Позже.
Он сбросил. Вера остановилась посреди тротуара. Женщина с коляской обогнула её, что-то буркнув. Вера не заметила. Стояла и смотрела на экран.
Шумно, значит. Погрузка.
Она убрала телефон и пошла дальше. В голове билось одно: врёт. Опять врёт.
В садике Полина выбежала к ней с рисунком — криво нарисованный дом, три человечка, солнце в углу.
— Мам, смотри! Это мы!
— Красиво, зайка.
По дороге домой дочка тянула её за руку к ларьку с мороженым.
— Мам, давай фруктовое! Или шоколадное! Мам!
Вера купила ей рожок, смотрела, как Полина вылизывает его, перемазавшись по уши.
— Папа раньше мне всегда покупал, — сказала дочка вдруг. — А теперь не покупает.
— Папа много работает, — ответила Вера.
— А куклу он мне купит? С волосами? Он обещал.
— Купит, зайка. Потом.
Дома Вера приготовила ужин — макароны с сосисками, быстро и просто. Полина болтала про садик, про Машу, про то, как они играли в магазин. Вера слушала, кивала, а сама думала о другом.
В тот вечер Роман не вернулся — уехал в свою Рязань. Или куда он там уехал. Вера уложила Полину, почитала ей сказку, выключила ночник. Потом сидела на кухне с чаем, листая ленту в телефоне, не видя ни одной картинки.
Пятнадцатое число — послезавтра. Аванс. Раньше Роман с аванса всегда привозил Полине что-нибудь: киндер, заколку, мороженое по дороге. Маленькое, но каждый раз. Последние два месяца — ничего.
Вера отложила телефон, обхватила кружку ладонями. Чай давно остыл.
Тишина в трубке. Командировки каждую неделю. Деньги на счёт не падают. И эта растерянность в голосе, когда она позвонила — будто застала врасплох.
Может, она накручивает себя? Может, и правда ходовая, и правда Рязань, и правда аванс задержали?
Вера посмотрела в тёмное окно. Своё отражение — усталое лицо, круги под глазами.
Нет. Не накручивает. Что-то не так. Она это чувствовала.
Роман вернулся в субботу к обеду — небритый, помятый, пахнущий несвежей рубашкой и мятной жвачкой. Бросил сумку в коридоре, чмокнул Полину в макушку.
— Привет, мелкая. Скучала?
— Пап, ты мне куклу привёз?
Он замялся, потёр шею.
— Полин, ну я же говорил — сейчас с деньгами туго. Вот премию дадут…
Полина насупилась и ушла в комнату. Вера стояла у плиты, помешивала суп и молчала. Что тут скажешь.
— Устал как собака, — Роман плюхнулся на табуретку, вытянул ноги. — Два склада, накладные, грузчики эти криворукие… Кошмар. Триста километров отмотал, спина отваливается.
Триста километров. Вера медленно положила ложку на стол.
С улицы донёсся шум — кто-то ругался, громко и зло. Вера подошла к окну, отодвинула занавеску. Мужик в спортивках размахивал руками у подъезда, тыкая пальцем в машину Романа.
— Ром, ты опять кого-то подпёр.
Он даже не повернулся.
— Да там места не было, куда мне ещё… Слушай, сходи перегони на другую сторону дома, а? Там должно быть свободно. Ноги гудят, честное слово, сил нет.
Вера накинула куртку и вышла.
Она вышла во двор, села в машину, завела. Руки чуть подрагивали, когда она смотрела на приборную панель. 55 927. А было — 55 888. Она точно помнила, красивое число, пятёрки и восьмёрки.
Тридцать девять километров. Не триста. Даже не сто.
Она сидела в машине, глядя на цифры. За окном мужик в спортивках продолжал возмущаться, махал руками — давай быстрее, мне ехать надо. А внутри — будто кипятком плеснули.
Тридцать девять километров — это до центра и обратно. Или до какого-нибудь дома на окраине. Никакая не Рязань. Никакие не склады.
Вера перегнала машину на другую сторону дома, заглушила двигатель и ещё минуту сидела неподвижно. Потом вылезла, поставила на сигнализацию машинально и пошла обратно. Поднялась в квартиру, вернулась на кухню как ни в чём не бывало. Разлила суп, нарезала хлеб.
Шестнадцатое число, понедельник. Вера весь день ждала вечера. После ужина, когда Полина смотрела мультики, она спросила как бы между делом:
— Ром, аванс дали?
Он не поднял глаз от телефона.
— Задержали. Шеф сказал, в конце месяца всё сразу придёт.
— Понятно.
Она мыла посуду, а в голове стучало: проверю. Завтра проверю.
На следующий день Роман ушёл в душ, а телефон оставил на тумбочке. Вера посмотрела на закрытую дверь ванной, на телефон, снова на дверь. Взяла. Код знала — он при ней сто раз набирал, не прятался.
Открыла смс от банка. Зачисление заработной платы — позавчера.
Позавчера. А он сказал — задержали, в конце месяца всё сразу.
Она положила телефон на место, экраном вниз, как лежал. Вышла на балкон, стала смотреть на двор, на детскую площадку, где какой-то малыш ковырял совком песочницу. Горло сжало так, что не вздохнуть.
Врёт. Про ходовую врёт. Про командировки врёт. Про аванс врёт. Каждый день смотрит ей в глаза и врёт.
Следующие дни она ходила как в тумане. Готовила, работала, водила Полину в садик, улыбалась — а внутри всё сжималось в тугой комок. Ждала чего-то. Сама не знала чего.
В четверг утром Вера собирала стирку. Куртка Романа валялась на стуле в прихожей — на рукаве мазутное пятно, он вечно где-то вымажется. Она подняла её, хотела закинуть в машинку, но сначала проверила карманы — автоматически, как всегда.
В левом — ключи, зажигалка. В правом — какая-то бумажка. Вытащила. Чек. Смятый, из аптеки.
Девять лет в аптеке — она знала эти чеки как свои пять пальцев. Коды, позиции, сокращения.
Глаза пробежали по строчкам. «Средства личной гигиены — 890 руб.» Она прекрасно знала, что скрывается за этой формулировкой.
Вера медленно опустилась на табуретку. Ноги стали ватными. В голове — звенящая пустота.
Они с Романом четыре года не предохранялись. Четыре года пытались родить второго. Она пила витамины, считала дни, надеялась каждый месяц. Он говорил — получится, не торопись, всё будет.
А он покупал это. Даже чек выкинуть не соизволил — совсем страх потерял.
Чек выпал из пальцев, спланировал на пол. Вера смотрела на него и не могла пошевелиться.
Ночь с пятницы на субботу. Вера лежала без сна, смотрела в потолок. Роман рядом похрапывал, повернувшись к ней спиной. В три часа его телефон завибрировал на тумбочке. Один раз, второй, третий.
Он не проснулся.
Вера приподнялась на локте, глянула на экран. «Михалыч работа». Она нахмурилась — никакого Михалыча муж никогда не упоминал. Может, что-то срочное по работе?
Взяла трубку, поднесла к уху. Не успела сказать ни слова — оттуда донёсся голос. Женский, пьяный, заплетающийся.
— Ромочка… Ты чего не едешь? Я жду тебя… Приезжай, мне скучно без тебя…
Вера молчала. Секунда, две, три.
— Ром, ты чего молчишь? Рома?
Она нажала отбой и положила телефон на тумбочку.
Легла обратно. Закрыла глаза.
До утра она так и не уснула. Лежала и смотрела, как за окном темнота сереет, потом голубеет, потом наливается рассветом. Рядом храпел человек, которого она, оказывается, совсем не знала.
Утром за завтраком Роман был в ударе — травил байки, размахивал вилкой, изображал бригадира со склада. Полина заливалась смехом, чуть не подавилась кашей.
— А он такой стоит, весь в краске синей, и не понимает чего все ржут! — Роман хлопнул себя по колену. — Вер, ну представь картину!
Вера молча помешивала чай. Даже не подняла глаз.
Роман осёкся, посмотрел на неё.
— Эй, ты чего? Случилось что-то?
— Нет. Всё в порядке.
— Точно? Ты какая-то…
— Всё нормально, — она встала, убрала тарелку в мойку. — Полин, доедай, в садик опоздаем.
По дороге в садик Полина болтала про подружку Машу, про качели, про воспитательницу. Вера кивала, а в голове крутилось совсем другое.
Как они познакомились на дне рождения общего друга. Он тогда весь вечер смешил её, подливал вино, провожал до дома. Как через полгода сделал предложение — неуклюже, смешно, с кольцом в коробке из-под конфет. Как она плакала от счастья.
Свадьба. Маленькая, скромная, в кафе на окраине. Мама в синем платье утирала слёзы. Роман шептал ей на ухо — я буду любить тебя всегда, слышишь, всегда.
Первая квартира — съёмная, крошечная, с видом на промзону. Они лежали ночью и строили планы. Дети, дом, дача. Никогда не врать друг другу. Никогда не предавать. Что бы ни случилось — говорить честно.
Полина родилась в феврале, в метель. Роман бегал по коридору роддома как ненормальный, потом держал дочку на руках и плакал. Она впервые видела, как он плачет.
И вот теперь — «Михалыч работа», пьяный женский голос в трубке.
Вера сдала Полину воспитательнице, вышла за ворота садика и достала телефон. Набрала напарницу.
— Свет, привет. Слушай, я сегодня не смогу до обеда. Отпустишь?
— Что-то случилось?
— Да так… дела семейные.
— Не переживай, справлюсь одна. Давай, держись там.
Вера убрала телефон и пошла обратно к дому. Ноги несли сами. Внутри было странно пусто — ни страха, ни боли. Только холодная, звенящая ясность.
Дома Роман стоял на балконе, курил, говорил в телефон вполголоса:
— Да, малыш, я понял… Нет, сегодня не получится, жена дома… Ну потерпи немного…
Вера замерла в прихожей. Он не слышал, как она вошла. Продолжал ворковать в трубку, выпуская дым в апрельское небо.
Она прошла на кухню, села за стол. Руки не дрожали. Странно.
Роман закончил разговор, вернулся в комнату, увидел её — и замер на пороге.
— Ты чего? Ты же на работе должна быть.
— Отпросилась.
— Зачем?
Вера подняла на него глаза.
— Чтобы тебя из квартиры вышвырнуть.
Он дёрнулся, будто от удара.
— Чего? Вер, ты о чём?
— Счёт — полгода не пополняешь. Аванс — соврал что задержали, а он пришёл. Пробег на машине — тридцать девять километров вместо твоих трёхсот. Чек из аптеки. И ночью тебе «Михалыч» звонил — только голос почему-то женский был. Пьяный такой, ласковый. «Ромочка, приезжай, скучаю».
Он побледнел. Рот открылся и закрылся, как у рыбы.
— Вер, это… это не то, что ты думаешь…
— А что это?
— Ну было один раз, всего один, это несерьёзно совсем, глупость, я сам не понимаю как…
— Один раз, — она кивнула. — А чек? Тоже один раз? А звонки ночные? А командировки твои — Рязань, область, Тула?
Он молчал. Скулы побелели.
— Это не глупость, Рома. Это ошибка. Раковая. Которую я не прощу. Ты понял?
— Вер, подожди, давай поговорим, я всё объясню…
— Всё, Ромочка. Больше никаких разговоров. Собирай свои манатки и проваливай.
Он шагнул к ней, протянул руку:
— Как же Полина? Она же…
Вера встала, отошла к шкафу, начала выбрасывать его вещи на пол. Рубашки, футболки, джинсы — всё летело кучей.
— Ты врал мне полгода. Ложился рядом каждую ночь и врал. На дочь забил — мороженое ей жалел, куклу обещанную так и не купил. А деньги куда уходили? На свою ненаглядную?
— Вера, пожалуйста…
— Пожалуйста что? — она обернулась, глаза сухие, голос ровный. — Потерпеть? Простить? Сделать вид, что ничего не было?
Он стоял посреди комнаты, раздавленный, жалкий. Вещи валялись вокруг него — его жизнь, его ложь, его выбор.
— Это моя квартира, — сказала Вера. — От бабушки. Ты тут гость. Был.
Она швырнула ему дорожную сумку.
— Час на сборы. И ключи на тумбочку положишь.
Потом вышла на балкон, где он только что ворковал в трубку. Упёрлась руками в перила, смотрела на двор. И только тут слёзы потекли — сами, беззвучно. Не от жалости к нему. К себе. К тем годам, которые она потратила на человека, которого, оказывается, совсем не знала.
За спиной шуршало — Роман собирал вещи. Что-то уронил, выругался. Ей было всё равно.
Через сорок минут хлопнула входная дверь. Вера услышала, как звякнули ключи о тумбочку в прихожей.
Тишина.
Вера вытерла слёзы, вернулась в квартиру. Прошлась по комнатам — пусто, чисто. На полу осталась его забытая футболка. Подняла, выбросила в мусорное ведро.
Вечером забрала Полину из садика. Купила ей мороженое — шоколадное, как она любит. И куклу с длинными волосами, ту самую.
— Мам, а папа где?
— Папа уехал, зайка.
— Надолго?
Вера присела перед дочкой, поправила ей чёлку.
— Да, малыш. Надолго.
Полина помолчала, потом прижала куклу к груди.
— А нам будет грустно без папы?
Вера улыбнулась — впервые за эти дни.
— Нет, зайка. Нам будет хорошо.
Через два дня в дверь позвонили. На пороге стояла Зинаида Петровна — глаза красные, губы поджаты.
— Верочка, можно войти?
Вера молча посторонилась, пропустила свекровь на кухню.
— Чай будете?
— Не до чая, — Зинаида Петровна села на табуретку, сложила руки на коленях. — Верочка, ну что ты творишь? Рома мне всё рассказал. Ну бес попутал мужика, с кем не бывает. Ты же знаешь, он не такой, это слабость минутная.
Вера стояла у окна, скрестив руки на груди.
— Не такой?
— Ну конечно! Он же вас любит, тебя и Полиночку. Потерпи ради дочки. Мужики все такие, это в природе у них. Мой покойный Николай тоже, царствие небесное, погуливал по молодости — и ничего, сорок лет прожили.
— Потерпи, — повторила Вера. — Он мне полгода врал в глаза. Дочке мороженое жалел, куклу обещанную не купил — а деньги куда уходили? Сами понимаете куда.
— Ну деньги — дело наживное, семья важнее…
— Семья, — Вера усмехнулась горько. — Семья — это когда не врут. Когда рядом ложатся и не воняет чужими духами. Когда ребёнку на куклу не жалко, а не на другую бабу тратить.
Зинаида Петровна открыла рот, закрыла.
— Верочка, ну нельзя же так…
— Можно. Разговор на этом окончен, Зинаида Петровна. Я ему это никогда не прощу.
Свекровь поднялась, постояла, будто хотела ещё что-то сказать. Потом махнула рукой и вышла.
Вера закрыла за ней дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось, но внутри было спокойно. Правильно.
Вечером, укладывая Полину спать, Вера присела на край кровати. Дочка прижимала к себе новую куклу, гладила ей волосы.
— Мам, а когда папа приедет?
Вера помолчала, подбирая слова.
— Зайка, мы с папой больше не будем жить вместе. Он пока поживёт у бабушки.
— Почему?
— Так бывает, малыш. Иногда взрослые не могут жить вместе. Но папа тебя любит, и ты будешь с ним видеться.
Полина задумалась, потом кивнула.
— Ладно. А кукла со мной будет спать?
— Конечно, зайка. Спи.
Вера поцеловала дочку в лоб, выключила ночник и вышла.
На кухне она налила себе чай, села у окна. За стеклом темнело, во дворе зажглись фонари.
Летом они поедут к маме в деревню — там речка, свежий воздух, Полина будет бегать босиком по траве. А осенью сделает наконец ремонт, который планировали уже второй год.
Впереди ещё много всего — развод, суды, алименты. Нервы, бумажки, очереди. Но лучше так, чем каждый день глотать его враньё. Чем лежать рядом с человеком, который смотрит тебе в глаза и врёт. Чем объяснять дочке, почему папа опять не купил ей мороженое.
Вера отпила чай и посмотрела в тёмное окно. Тихо. Спокойно.
Они справятся.
