— Семь лет? Ты сейчас серьезно сказал, что семь лет назад, когда я заново училась ходить после операции, ты был с другой женщиной? — голос Оксаны сорвался на свистящий шепот, а пальцы так сильно сжали ножку бокала, что та едва не хрустнула.
— Окс, ну пожалуйста, не надо так… Это было целую вечность назад! — Олег попытался накрыть её руку своей, но она отпрянула, словно от ядовитой змеи.
— Семь лет назад, — повторила она, глядя сквозь него. — Ване было три месяца. Я… я тогда не спала сутками, Олег. У меня температура была под сорок из-за застоя молока, я плакала от боли при каждом шаге, потому что шов не заживал. А ты?
— Я был идиотом, — он опустил голову, изучая рисунок на скатерти дорогого ресторана. — Я просто больше не мог это в себе носить. Сегодня наш юбилей, десять лет… Я хотел, чтобы мы начали новую главу без вранья. Кристальная честность, понимаешь?
— Кристальная честность? — Оксана горько усмехнулась. — Ты просто решил вывалить на меня свой мусор, чтобы тебе стало легче дышать? Оплати счет. Я ухожу.
— Окс, постой! Мы же даже горячее не попробовали, — он суетливо вскочил, роняя салфетку.
— Ешь сам свою честность, Олег. Она ведь такая вкусная, правда?
Оксана вышла на улицу, жадно хватая ртом холодный вечерний воздух. Огни города расплывались перед глазами в разноцветные пятна. Она не чувствовала холода, хотя на ней было только легкое платье и тонкий плащ. Внутри всё выгорало, оставляя лишь серый пепел.
Сцена 2: Тишина, которая убивает
В такси они ехали в полном молчании. Олег несколько раз пытался заговорить, открывал рот, но, встречая ледяной взгляд жены в зеркале заднего вида, тут же замолкал. Оксана смотрела в окно, и перед её глазами, как в старом кинопроекторе, начали прокручиваться кадры той самой осени семь лет назад.
— Вам здесь остановить? — спросил водитель, притормаживая у высокого жилого комплекса.
— Да, спасибо, — сухо ответила Оксана.
Они поднялись в квартиру. В прихожей их встретила тишина и запах лавандового освежителя. Мама Оксаны, которая осталась присмотреть за внуком, вышла из кухни, потирая глаза.
— Ой, а чего вы так рано, родные? — она улыбнулась, поправляя халат. — Я думала, вы до полуночи будете праздновать. Ванечка спит, еле уложила — всё ждал, когда вы вернетесь, подарок приготовил.
— Мам, извини, голова разболелась, — Оксана быстро прошла мимо, стараясь не смотреть матери в глаза.
— Дочка, ты бледная какая-то… Может, таблетку? — встревожилась женщина.
— Всё нормально, Анна Павловна, — вмешался Олег, вешая куртку. — Я сейчас такси вам вызову.
— Да я сама могу, чего ты… Праздник же у вас.
— Нет, мама, — Оксана вышла из ванной, вытирая лицо полотенцем. — Олег никуда не поедет. Он пил вино. Вызывай такси, Олег. Быстро.
Когда за матерью закрылась дверь, Оксана прошла на кухню и опустилась на стул. На столе лежал лист бумаги, разрисованный фломастерами. Ваня нарисовал их троих: папа — высокий и сильный, мама в красивом платье и он сам, маленький человечек в кепке. Надпись гласила: «Самой лучшей семье — 10 лет!».
— Уйди из кухни, — тихо сказала она, не оборачиваясь.
— Нам нужно договорить, Оксана, — Олег вошел и сел напротив. — Я совершил ошибку. Огромную, страшную ошибку. Но я ведь вернулся. Я выбрал тебя. Я все эти годы был идеальным мужем, ты же сама знаешь.
— Идеальным? — она подняла на него глаза, полные слез. — Ты был идеальным, потому что откупался от своей совести. Каждый букет, каждое кольцо, каждый отпуск — это была плата за то молчание. Ты не меня любил, ты свою трусость холил.
— Ты хоть понимаешь, что ты сделал? — Оксана ударила ладонью по столу так, что подскочил стакан с водой.
— Я изменил. Да, это ужасно. Но прошло семь лет! — Олег начал терять терпение.
— Нет, ты не просто изменил. Ты дезертировал, когда я была на войне!
— На какой войне, Оксана? О чем ты?
— О той осени! — закричала она, уже не сдерживаясь. — Вспомни, как это было! Ване три месяца. У меня послеродовая депрессия, о которой я даже сказать боялась. Мой отец тогда слег с инсультом, мама разрывалась между больницей и нами. А ты? Ты приходил домой в два часа ночи!
— Я работал над проектом «Спектр», ты же знаешь, как это было важно для моей карьеры! — возразил он.
— Врешь! — она вскочила со стула. — Теперь я знаю, что ты врешь! Проект «Спектр» закончился в октябре, а ты продолжал пропадать до декабря. Где ты был? У неё?
Олег молчал, зажав голову руками.
— Отвечай мне! Ты был у неё, пока я дома одна качала Ваню, у которого резались зубы и не сбивалась температура?
— Да… — глухо донеслось из-под его ладоней. — Не всегда, но… да.
— Кто она?
— Это не имеет значения.
— Для меня — имеет! Кто это был? Наша секретарша Юля? Или та рыжая из отдела маркетинга, которая так мило улыбалась мне на новогоднем корпоративе?
— Лена. Из юридического. Она уволилась через год после того…
— Лена, — Оксана закрыла глаза, чувствуя, как тошнота подступает к горлу. — Я помню, как ты хвалил её отчеты. Говорил, что она «очень толковый специалист». А она была просто «удобным вариантом», да?
— Там было просто тихо, Оксана! — вдруг взорвался Олег. — Понимаешь? Тихо! Я приходил домой, и тут же начинался ад. Ребенок орет, ты вечно недовольная, в халате, с грязной головой, в квартире пахнет подгузниками и кислым молоком. Ты со мной не разговаривала, ты только требовала: «подай», «принеси», «покачай».
— Я требовала помощи! — Оксана задыхалась от возмущения. — Я была истощена физически и морально! Я родила тебе сына, я едва не умерла в тех родах!
— А я испугался! — он тоже вскочил. — Я был молодым парнем, я не был готов к тому, что моя жизнь превратится в обслуживание младенца и больной женщины. Мне хотелось тепла, восхищения, легкости. Лена давала мне это. Она не просила чинить кран или гулять в парке три часа в мороз.
— И ты выбрал легкость, оставив меня разгребать тяжесть в одиночку.
Оксана подошла к окну. Ночной город казался чужим. Она вспомнила, как семь лет назад смотрела в это же окно, ожидая свет фар его машины. Как грела ужин по три раза. Как оправдывала его перед подругами: «Олежка так устает, он всё ради нас, всё в семью».
— Зачем ты сказал об этом сегодня? — спросила она, не оборачиваясь.
— Я уже говорил… — начал он.
— Нет, правду скажи. Настоящую правду.
— Мне было тяжело, Оксана. Правда. С каждым годом этот секрет становился всё тяжелее. Я видел, какая ты замечательная мать, какая ты верная жена. И я чувствовал себя последним мерзавцем. Мне казалось, что если я признаюсь, получу твое прощение, то мы сможем пойти дальше по-настоящему.
— То есть ты просто переложил этот камень со своих плеч на мои. Теперь мне тяжело. Теперь я не могу спать. Теперь я буду прокручивать каждый твой жест, каждое слово той осени и искать в них ложь. Тебе стало легче, Олег?
— Я надеялся на твое милосердие.
— Милосердие? — она обернулась, и её глаза сверкнули гневом. — Милосердие проявляют к тем, кто оступился один раз и сразу признался. А ты жил во лжи семь лет. Ты спал со мной, ты воспитывал сына, ты строил планы, зная, что за твоей спиной стоит эта Лена.
— Но я ведь закончил с ней сам! — почти взмолился Олег. — Я понял, что люблю тебя. Что семья — это самое важное. Я перестал ей звонить, я сменил отдел…
— Ты закончил, когда Ваня подрос и перестал орать по ночам. Когда я пришла в форму, когда быт наладился. Ты вернулся на всё готовое, когда «ад», как ты выразился, закончился. Ты просто переждал бурю в уютной гавани, а когда выглянуло солнце, пришел командовать парадом.
— Что мне сделать, чтобы ты поверила?
— Ничего. Вера — это не то, что можно починить инструментами из ящика. Это как хрустальная ваза, о которой я думала в ресторане. Ты её разбил. Причем не сегодня, а семь лет назад. Просто сегодня ты показал мне осколки, которые прятал под ковром.
— Уходи в гостевую комнату, Олег. Я не хочу тебя видеть.
— Оксана, не руби с плеча. Давай завтра поговорим, на трезвую голову.
— Моя голова абсолютно трезва. Иди. Или я заберу Ваню и уеду к матери прямо сейчас.
Олег постоял минуту, глядя на её напряженную спину, потом медленно вышел из кухни. Оксана слышала, как скрипнула дверь в конце коридора. Она осталась одна.
На часах было два часа ночи. Ровно в это время семь лет назад он обычно возвращался домой. Она помнила, как тогда радовалась его приходу, как прижималась к его холодной куртке, чувствуя себя защищенной. Теперь она знала — защищать её было некому. Человек, который должен был быть её опорой, был её главным предателем.
Она взяла телефон и открыла галерею. Листала фотографии: вот они на море, вот Ваня идет в первый класс, вот они празднуют покупку новой квартиры. На всех снимках они выглядели счастливыми. Но теперь это счастье казалось ей дешевой декорацией.
«Я изменил тебе, когда Тёмке было три месяца…» — фраза из сценария, который она где-то читала, всплыла в голове, только имя было другим. Ванечка. Её маленький Ванечка, который так гордится отцом.
Она подошла к двери детской и тихо приоткрыла её. Сын спал, раскинув руки, на щеке остался след от фломастера. В углу комнаты стоял велосипед — подарок Олега на прошлый день рождения.
«Смогу ли я лишить его отца? — думала Оксана. — Смогу ли я каждое утро видеть Олега и не вспоминать ту рыжую Лену? Не представлять их в постели, пока я мучилась от лактостаза?»
Ответ не приходил. Боль была слишком острой, слишком свежей, несмотря на то, что причине этой боли исполнилось семь лет. Прошлое не умирает, оно просто ждет своего часа, чтобы вцепиться в горло.
Утром на кухне было тихо. Олег уже сварил кофе и сидел за столом, одетый в офисную рубашку. Он выглядел постаревшим на десять лет.
— Доброе утро, — тихо произнес он, когда Оксана вошла.
— Доброе, — ответила она, направляясь к чайнику.
— Я… я подумал. Если ты хочешь, я съеду. Квартира останется вам с Ваней. Я буду обеспечивать вас, как и раньше.
Оксана молча насыпала заварку в чайник. Её движения были механическими, выверенными.
— Я не хочу развода прямо сейчас, — сказала она наконец. — Не из-за тебя. Из-за Вани. Скоро школа, у него и так стресс.
В глазах Олега вспыхнула надежда.
— Но не обольщайся, — она посмотрела на него в упор. — Того, что было между нами, больше нет. Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь снова доверять тебе. Мы будем жить как соседи. Пока так.
— Я сделаю всё, чтобы вернуть твое доверие.
— Ты уже это говорил. Семь лет назад ты тоже, наверное, думал, что «делаешь всё».
Оксана взяла свою чашку и вышла на балкон. Свежий утренний воздух бодрил. Она знала, что впереди долгие месяцы, а может, и годы боли. Она знала, что их «идеальный» брак официально мертв, и теперь ей предстояло решить: строить ли новый на этом пепелище или собрать вещи и уйти в неизвестность.
Но одно она знала точно: кристальная честность иногда стоит слишком дорого. И тот, кто требует отпущения грехов за чужой счет, редко достоин этого самого отпущения.
Олег ушел на работу, тихо прикрыв за собой дверь. Оксана смотрела, как его машина отъезжает от подъезда. Она не помахала в ответ.
В спальне заворочался Ваня.
— Мам! Ты где? — раздался сонный голос сына.
— Я здесь, милый, — Оксана вытерла последнюю слезу и натянула на лицо привычную маску спокойствия. — Вставай, скоро завтракать будем.
Она вошла в детскую, и яркое утреннее солнце залило комнату, освещая каждую пылинку, каждый рисунок на стене. Жизнь продолжалась, но теперь в ней не было места для иллюзий. И, возможно, это была единственная хорошая новость в этот день.
Прошло еще несколько дней. В доме воцарилась вежливая, холодная дистанция. Олег старался быть полезным: чинил всё, что давно требовало ремонта, возил Ваню на секции, молча готовил ужины. Оксана наблюдала за этим с какой-то отстраненной иронией. Ей казалось, что она смотрит спектакль, где актер очень старается, но она-то знает, что за кулисами всё прогнило.
Вечером, когда Ваня уже спал, она снова вышла на балкон. В кармане халата лежал тот самый детский рисунок. «Самой лучшей семье».
— А ведь семьи больше нет, — прошептала она в пустоту.
Она достала зажигалку и поднесла огонек к углу листа. Бумага вспыхнула быстро. Оксана смотрела, как пламя пожирает нарисованное солнце, длинные ноги папы и её собственное улыбающееся лицо. Пепел улетал вниз, в темноту двора.
Смогла бы она простить? Наверное, да. Но только если бы это признание случилось тогда, в те страшные месяцы. Тогда они могли бы пройти через это вместе, переболеть и вырасти. Но семь лет лжи превратили измену в фундамент их дома. А на гнилом фундаменте нельзя построить ничего, кроме новой лжи.
Оксана зашла в комнату, плотно закрыла балконную дверь и повернула замок. Этот щелчок стал для неё точкой. Или, по крайней мере, концом первой главы её новой, настоящей жизни. Жизни без каменных стен, которые на поверку оказались картонными.
Будете ли вы судить женщину за то, что она выбрала себя? Или мужчину за его запоздалую честность?
