— Алло, Славик, ты слышишь? Славик!
— Слышу, мам, что случилось?
— Связь какая-то дурная, третий раз набираю. Слушай, тут такое дело — хорошим людям помощь нужна. Ничего особенного, но ты с Наташей поговори.
Слава сидел за кухонным столом, облокотившись на край. Наташа стояла у плиты, помешивая суп, и по обрывкам фраз уже поняла — Людмила Афанасьевна что-то затеяла. Полина рядом на стульчике возила ложкой по тарелке с кашей, размазывая больше, чем ела.
— Помнишь Любовь Львовну? — продолжала свекровь. — Соседка наша бывшая, терапевт. Она мне столько лет помогала, давление мерила, таблетки доставала, ночью приезжала, когда плохо было. Золотой человек. Так вот, у её дочки Зои — беда. Развелась, приехала сюда с ребёнком, снимает комнату. Ей регистрация нужна — без неё ни садик, ни поликлинику, ни работу нормальную не найти. Любовь Львовна мне звонила, плакала, просила помочь.
— И что ты хочешь? — Слава покосился на жену.
— Ну что-что. Пропишите девочку у себя. На пару месяцев, пока обустроится. Она тихая, скромная, проблем не будет.
— Мам, ну а почему мы-то? Ты же сама можешь к себе.
— Славик, ну ты же знаешь — у меня документы на квартиру ещё в Росреестре, пока не оформят, я к себе никого прописать не могу. Я же не пожить к вам прошу её пустить, а всего-то прописка на пару месяцев. Бумажка, и всё.
— Ладно, мам, я с Наташей поговорю. Только не обещаю ничего.
— Поговори, Славик, поговори. Я на тебя надеюсь.
Слава положил телефон на стол, выдохнул. Наташа уже стояла напротив, скрестив руки на груди, губы сжаты в тонкую линию.
— Что она хочет?
— Прописать дочку подруги у нас. Временно, на пару месяцев. Говорит — просто бумажка.
— Слав, это лишние заморочки! — Наташа повысила голос так, что Полина вздрогнула и уронила ложку. — Зачем нам чужие люди в документах на дом? Пусть твоя мать к себе пропишет, раз ей так надо.
— Она не может. Она же только переехала, квартиру новую купила — документы ещё в Росреестре, право собственности не оформлено. Пока не получит, к себе никого прописать не может.
— Ну так пусть подождёт, пока оформят!
— Девочке садик сейчас нужен, а не через полгода.
— А мне это зачем? — Наташа убавила газ под кастрюлей, вытерла руки о полотенце. — Слав, дом на мне оформлен. Если что случится — мне отвечать, не ей и не тебе.
— Да никто не спорит. Просто мать просит. Ей неудобно отказать — Любовь Львовна для неё столько сделала.
— А я при чём? Любовь Львовна для неё сделала, а расхлёбывать мне?
Полина заёрзала на стульчике.
— Мама, я не хочу кашу.
— Ешь, Полин, — машинально ответила Наташа и снова повернулась к мужу. — Слав, не хочу я с какими-то прописками заморачиваться. Тем более человек незнакомый.
— Какой незнакомый? Это дочь маминой подруги. Ничего криминального, обычная прописка.
— Ну не знаю… Не нравится мне это.
— Наташ, мать нас постоянно выручает. С Полиной сидит, деньгами помогала, когда крышу перекрывали. Попросила один раз — и мы сразу в отказ? Не будь такой.
Слава откинулся на спинку стула, потёр переносицу. Он не любил эти разговоры — когда мать с одной стороны, жена с другой, а он посередине.
— Давай так: мать приедет, расскажет подробнее, а мы послушаем. Спокойно, без крика. Если что-то не так — откажем.
Наташа хотела возразить, но Слава уже встал из-за стола и ушёл в комнату, давая понять — разговор окончен.
Через два дня Людмила Афанасьевна приехала с пакетами — привезла Полине платье в горошек, Наташе коробку зефира, Славе банку маринованных огурцов домашних. Наташа приняла подарки молча. Когда свекровь начинала с подарков — значит, разговор будет непростой.
За чаем Людмила Афанасьевна повторила всё то же: Зоя — хорошая девочка, воспитанная, тихая. Ребёнку три годика, как Полине. Развелась, вернулась, сняла комнату, но без регистрации — никуда. Мать на коленях просит.
— На пару месяцев, — говорила свекровь, прихлёбывая чай. — Пока обустроится, найдёт работу. Потом сама выпишется. Любовь Львовна уже несколько лет как уехала, дом купила в посёлке рядом с сыном. Замечательный человек, добрейшей души. Она мне звонит, переживает за Зою — а помочь оттуда не может. Вот и просит меня.
— И зачем мне это? — спросила Наташа. — Лишняя беготня, бумаги, нервы.
— Господи, Наташа, ну что ты за человек! — Людмила Афанасьевна поставила чашку на блюдце. — Девочка в беде, одна с ребёнком, а ты сидишь и считаешь. Я тебя не деньги прошу, а бумажку подписать.
— Это не просто бумажка…
— Для тебя всегда всё сложно! Любовь Львовна мне двадцать лет помогала, ночами не спала, когда мне плохо было. А я теперь её дочке в одной мелочи помочь не могу, потому что невестке лень в МФЦ съездить?
Наташа почувствовала, как щёки загорелись. Не от стыда — от злости. Но Слава уже кивал, соглашаясь с матерью, и Наташа поняла: два против одной. Как всегда.
— Хорошо, — сказала она тихо. — Но только на два месяца. И если через два месяца она не выпишется — я сама разберусь.
— Конечно, конечно, — Людмила Афанасьевна расцвела. — Вот увидишь, всё будет хорошо. Зоя — чудесная девочка, ты её даже не заметишь.
Наташа собрала чашки со стола и отнесла в мойку. Стояла у раковины, крутила кран то в одну сторону, то в другую, не замечая, что вода давно течёт. Согласилась — хотя всё внутри кричало «не надо».
Через неделю поехали в МФЦ. Слава довёз их на машине — Наташу, свекровь и Зою с сыном. Зоя ждала у входа, когда они подъехали, — худенькая девушка лет двадцати семи с тихим голосом. Рядом топтался мальчик в синей куртке, держался за мамину руку. Зоя поздоровалась, снова начала благодарить: «Спасибо вам огромное, вы нас так выручаете, я в долгу не останусь, честное слово». Наташа кивнула.
В МФЦ уже была очередь. Наташа отпросилась с работы на час, и этот час таял на глазах — пробки по дороге съели половину. Взяли талон, сели ждать. Людмила Афанасьевна усадила Зоиного сына рядом, малыш капризничал. Наташа смотрела на табло с номерами и считала минуты.
Наконец вызвали. Сотрудница за стеклом — женщина с усталым лицом — разложила бланки.
— Какой вид регистрации оформляем?
Людмила Афанасьевна подалась вперёд.
— Прописку.
— Постоянная регистрация по месту жительства? — уточнила сотрудница.
— Ну да, прописку.
Наташа нахмурилась.
— Подождите, мы же временную хотели…
— Наташа, это одно и то же, — отмахнулась Людмила Афанасьевна. — Прописка, регистрация — просто слова разные. Не задерживай, тебе же на работу надо.
Слава кивнул.
— Наташ, ну правда, какая разница. Не на век же прописываем.
Сотрудница молча начала заполнять бланк. Наташа хотела вмешаться, уточнить, но в этот момент телефон в кармане завибрировал. На экране — «Алёна».
— Наташ, ты где?! — голос коллеги звенел. — Региональный приехал, проверка! Ирина Валерьевна тебя ищет, сказала — если через час не будешь, пиши объяснительную!
Наташа вскочила со стула. В голове разом смешались бланки, талоны, пробки и лицо начальницы.
— Подпиши тут и тут, — Людмила Афанасьевна ткнула пальцем в бумаги. — Езжай, мы тут сами всё доделаем.
Наташа схватила ручку, расписалась где показали, подхватила сумку и выбежала из МФЦ, на ходу вызывая такси.
Вечером она вернулась домой уставшая — проверка на работе затянулась до конца смены. Полина уже спала. Слава сидел на кухне, ужинал.
— Ну как, всё оформили? — спросила Наташа, ставя сумку на стул.
— Да, всё сделали. Только не временную, а постоянную.
Наташа замерла с чайником в руке.
— Как постоянную?
— Ну там что-то с формами, сотрудница сказала — нужно переделывать заявление, а ты уже ушла, без тебя никак. Мать решила оставить как есть, чтоб два раза не ездить. Какая разница — выпишется через два месяца и всё.
— Слав, постоянная — это же совсем другое…
— Что другое? — он макнул хлеб в тарелку с супом. — Прописка и прописка. Зоя обещала — выпишется. Не делай из мухи слона, Наташ. Поешь лучше, на тебе лица нет.
Наташа поставила чайник на плиту, села напротив мужа. Хотела спорить, доказывать, но слова застряли где-то на полпути. Она и сама толком не понимала, чем постоянная отличается от временной. Может, Слава прав — какая разница, если человек обещал выписаться?
Прошёл месяц, потом второй. Зоя не звонила, не писала. Наташа тоже молчала — неудобно было торопить человека, который и так в трудной ситуации. Но когда начался третий месяц, она не выдержала и набрала номер.
— Зоя, привет. Это Наташа. Хотела узнать, как у тебя дела. Устроилась?
— Ой, Наташа, спасибо что звоните! У меня всё потихоньку, работу нашла, сына в сад устроила. Только вот без регистрации сейчас никак — на работе просят, и в поликлинике привязка по адресу, и пособие оформляю. Без прописки сейчас вообще никуда не пробиться. Ещё чуть-чуть подождите, пожалуйста. Я же обещала.
— Зоя, но мы договаривались на два месяца…
— Я помню, помню. Просто если сейчас выпишусь — всё рухнет. Сад, работа, пособие. Ну пожалуйста, ещё немножко.
Наташа положила трубку. В горле стоял кислый привкус. «Ещё немножко». «Ещё чуть-чуть». А за этими словами — ничего конкретного, ни сроков, ни планов.
На следующий день на работе она стояла у кассы, пересчитывая возврат, когда Алёна подошла с двумя стаканчиками кофе.
— Держи. Ты чего хмурая с утра?
— Да так, — Наташа взяла стаканчик, подула на кофе. — Помнишь, я говорила — свекровь просила знакомую прописать? Три месяца прошло, а она выписываться не думает.
— Временную делали?
— В том-то и дело, что постоянную. В МФЦ как-то так вышло, свекровь попросила прописку, ну и оформили.
Алёна поставила стаканчик на прилавок.
— Наташ, ты серьёзно? Постоянную? Это же выписать потом только через суд можно. Без её согласия — никак.
— Как через суд?
— Вот так. У моей сестры похожая история была — полгода по судам таскалась. Ты что, не знала?
Наташа не ответила. Стояла, сжимая горячий стаканчик, и чувствовала, как внутри всё холодеет. Через суд. Она прописала чужого человека в свой дом, и теперь выписать — только через суд.
В тот же вечер она позвонила Зое. Голос был уже другой — без вежливости, без извинений.
— Зоя, три месяца прошло. Когда выпишешься?
— Наташа, я же объяснила — мне сейчас никак. Ну ещё месяц, ну два…
— Месяц-два? Ты говорила на два месяца, два месяца давно прошли.
— Я понимаю, но обстоятельства… Вы же видите, как мне тяжело одной с ребёнком.
Наташа отключилась и пошла в комнату. Слава лежал на диване с телефоном.
— Слав, она не собирается выписываться. Три месяца прошло, просит ещё два. И Алёна на работе сказала — с постоянной регистрации выписать можно только через суд. Без её согласия — никак.
Слава опустил телефон, поморщился.
— Хватит мне уже про эту Зою! У меня своих дел выше крыши, не до этой ерунды.
— Это не ерунда! Чужой человек прописан в моём доме!
— Ну позвони ей ещё раз, попроси нормально. Чего ты сразу в крайности? Выпишется, никуда не денется.
— Я уже звонила! Два раза! Она каждый раз — «ещё чуть-чуть, ещё немножко»!
— Господи, Наташа, — Слава отвернулся к стене. — Ну что ты как маленькая. Тебе что, горит? Прописана — и прописана, она же тут не живёт.
— А если завтра с ребёнком на порог заявится? Имеет право!
— Не неси чушь. Ложись спать давай.
Наташа стояла посреди комнаты, сжимая кулаки. Он не слышит. Не хочет слышать.
В субботу приехала Людмила Афанасьевна — забрать Полину на прогулку. Наташа встретила её у калитки.
— Людмила Афанасьевна, Зоя третий месяц прописана и выписываться не собирается. Мы договаривались на два.
Свекровь поправила шарф, посмотрела с укоризной.
— Наташа, ну что ты накинулась? Девочка только-только обустроилась. Не торопи, дай освоиться. Что тебе с этой прописки, убудет что ли?
— Мне платёжка за коммуналку пришла — больше обычного. Лишний прописанный человек.
— Ой, ну и что! — Людмила Афанасьевна всплеснула руками. — Копейки! Из-за копеек человека прессуешь? Любовь Львовна мне двадцать лет бесплатно помогала, а ты из-за коммуналки удавишься.
— Дело не в деньгах…
— А в чём тогда? Что тебе, жалко? Стыдно должно быть, Наташа.
Свекровь забрала Полину и ушла, хлопнув калиткой. Наташа осталась стоять во дворе, прислонившись к забору. Муж отмахивается, свекровь стыдит, Зоя тянет время. А она одна — с домом, с проблемой, которую никто вокруг не хочет видеть.
В понедельник после смены Наташа не поехала домой. Зашла в юридическую консультацию на соседней улице — проходила мимо каждый день и никогда не думала, что понадобится.
Юрист — мужчина в мятом пиджаке — выслушал, уточнил пару вопросов, откинулся в кресле.
— Ситуация, к сожалению, типичная. Постоянная регистрация. Без добровольного согласия снять можно только через суд. Подаёте иск, ждёте заседания, доказываете, что она не член семьи и не имеет оснований для проживания. Месяца три-четыре минимум.
— А у неё ребёнок, — сказала Наташа.
— Вот это имейте в виду. Она имеет право прописать несовершеннолетнего к себе без вашего согласия. Возможно, уже прописала. Но если у матери есть другое жильё — у родственников, например — суд выпишет обоих. Проверьте выписку из домовой книги, чтобы знать точную картину.
Наташа вышла из консультации и села на лавочку у входа. Суд. Иск. Три-четыре месяца. И ребёнок, которого могли прописать без её ведома.
Дома она положила визитку юриста перед Славой.
— Только через суд. Три-четыре месяца минимум. И знаешь что ещё? Она могла своего сына прописать в наш дом без моего согласия. Может, уже прописала. Понимаешь? В моём доме могут быть прописаны два чужих человека, а я даже не знаю об этом!
Слава взял визитку, повертел в руках. Лицо изменилось — впервые за все эти месяцы.
— Через суд? Серьёзно?
— Серьёзно, Слав. Вот что мы получили, когда ты говорил «какая разница».
Он молчал, глядя на визитку. Потом отложил её на край стола.
— Ну я думаю, ты зря паникуешь. Выпишется она. Это же дочь маминой подруги, серьёзные люди, не какие-то там.
— Ты сейчас серьёзно? — Наташа упёрлась ладонями в стол. — Я уже не один раз звонила, и она ведёт себя нагло. Не собирается выписываться. Всё, я больше ждать не буду. Подам в суд, пусть выписывают.
— Да успокойся ты! — Слава вскочил со стула. — Совсем уже с ума сошла со своим домом! Мать только опозоришь!
— Не кричи, — Наташа кивнула в сторону детской. — Полина спит.
Слава выдохнул, сел обратно, потёр лицо ладонями. В кухне повисла тишина — только холодильник гудел в углу.
На следующий день позвонила свекровь. Слава, видимо, рассказал ей про суд. Наташа взяла трубку.
— Ты что задумала? — голос Людмилы Афанасьевны звенел от возмущения. — Слава говорит, ты в суд собралась? Ты в своём уме вообще?
— Людмила Афанасьевна, я три месяца просила по-хорошему. Звонила, объясняла. Она не хочет — пусть суд решает.
— Какой суд? Ты меня перед людьми позоришь! Как я теперь Любови Львовне в глаза смотреть буду? Двадцать лет дружбы — коту под хвост из-за твоих капризов!
— Это не капризы. Чужой человек прописан в моём доме и отказывается выписываться.
— Подумаешь, прописана! Что тебе, жить мешает? Эгоистка ты, Наташа. Только о себе думаешь.
— Я думаю о своём доме и своей семье. И под чужую дудку плясать не собираюсь.
— Ах так? — свекровь помолчала секунду. — Ну тогда не обижайся потом. Сама этого хотела.
Связь оборвалась. Наташа положила телефон на стол, руки мелко дрожали. Слава стоял у окна, смотрел во двор.
— Вот зачем было это всё устраивать? — он повернулся к ней. — Вечно ты недовольная, вечно тебе всё не так.
— А ты быстрее жаловаться мамочке побежал.
— Да иди ты, — он махнул рукой. — Я как лучше хотел.
— Ага, вижу. Как лучше — для мамы. А я тут крайняя.
Из детской послышался голос Полины — она проснулась и звала маму. Наташа пошла к дочери, оставив мужа стоять у окна.
Следующие недели тянулись медленно. Наташа собирала документы для суда — выписки, копии, справки. Юрист помогал, объяснял, что писать в исковом заявлении. Слава молчал, ходил мрачный, почти не разговаривал. По вечерам сидел с телефоном, иногда выходил на крыльцо — звонил матери. Возвращался ещё мрачнее.
Полина чувствовала напряжение. За ужином спросила:
— Мама, а почему бабушка больше не приходит?
Наташа замерла с ложкой в руке. Слава уткнулся в тарелку.
— Бабушка занята, солнышко. Скоро придёт.
— А когда скоро?
— Скоро-скоро. Ешь давай, остынет.
Полина послушно взялась за кашу, но Наташа видела — дочь не поверила. Дети всегда чувствуют, когда взрослые врут.
В день суда Наташа встала раньше обычного. Погладила блузку, достала папку с документами, проверила всё дважды. Слава отвёз Полину к соседке и вернулся — поехали вместе.
В коридоре суда было душно. Наташа села на деревянную скамейку, положила папку на колени. Слава сел рядом, молчал. Через десять минут появилась Зоя — в тёмном платье, глаза красные. Посмотрела на Наташу, быстро отвела взгляд и села на скамейку напротив.
А потом Наташа увидела свекровь. Людмила Афанасьевна шла по коридору в своём лучшем пальто. Пришла поддержать Зою — перед Любовью Львовной неудобно, всё-таки дочь подруги. Прошла мимо Наташи, не поздоровалась. Села рядом с Зоей, что-то тихо сказала ей.
Заседание длилось недолго. Судья зачитала суть иска, спросила Зою — признаёт ли требования, есть ли возражения.
— Мы договаривались на время, — говорила Зоя, комкая платок в руках. — Я думала — на пару месяцев. Мне некуда было идти, ребёнок маленький…
— У вас есть какое-либо основание для проживания по данному адресу? — спросила судья.
— Нет, но…
— Вы являетесь родственницей собственника?
— Нет.
Судья полистала документы, сделала пометку.
— Ещё какие-то возражения?
Зоя молчала. Свекровь сидела рядом с каменным лицом.
Судья ушла на совещание. Минут через двадцать вернулась, зачитала решение. Исковые требования удовлетворить. Снять Зою Валерьевну с регистрационного учёта по указанному адресу.
Наташа выдохнула. В голове было пусто, ни радости, ни облегчения — только усталость.
В коридоре к ней подошла свекровь. Лицо красное, губы трясутся.
— Ты посмотри, что ты устроила, — голос срывался. — Из-за пустяка — такой позор. Перед людьми опозорила! Перед Любовью Львовной! Как мне теперь ей в глаза смотреть?
— Это не пустяк, Людмила Афанасьевна. Это мой дом.
— Твой дом! — свекровь всплеснула руками. — Только о себе и думаешь! А о людях подумала? О Зое, о её ребёнке?
— Я три месяца думала. И просила. Никто не слушал.
Свекровь повернулась к Славе, ткнула пальцем в его сторону.
— А ты! Стоишь как столб! Жена твоя мать родную позорит, а ты молчишь!
— Мам, — Слава поднял руки, — давай не здесь…
— Не здесь? А где — дома у вас? Так я к вам больше ни ногой! Пока эта женщина рядом с тобой — можешь обо мне забыть!
Людмила Афанасьевна развернулась и пошла к выходу, стуча каблуками по кафельному полу. Слава стоял бледный, сжимал папку с документами обеими руками.
Домой ехали молча. Радио выключено, только шум мотора. Наташа смотрела в окно на серые улицы, на прохожих со своими заботами. Слава вёл машину, не поворачивая головы.
Забрали Полину от соседки. Дочка болтала про кошку, которую видела во дворе, показывала рисунок — дом с большими окнами и дымом из трубы. Наташа кивала, улыбалась, а внутри было холодно и пусто.
Вечером, когда Полина уснула, Наташа сидела на кухне. Суд выигран. Зою выпишут — осталось дождаться, пока решение вступит в силу.
Слава сидел напротив, смотрел в стол. Потом поднял глаза.
— Наташ… прости. Я должен был тебя поддержать с самого начала. А я как дурак маме звонил, жаловался.
Наташа молчала. Ждала этих слов три месяца — а теперь они казались пустыми.
— Не нужны мне твои извинения, — сказала она наконец. — Просто будь мужиком. Хватит у мамы под каблуком ходить.
Слава дёрнулся, лицо потемнело.
— Опять ты начинаешь. Я хотел наладить наши отношения, а ты…
— А я что? Три месяца одна со всем этим разбиралась. Ты отмахивался, мать твоя меня позорила, а я крайняя. И сейчас тоже я виновата?
— Я не это имел в виду.
— А что ты имел в виду, Слав? Что мне нужно было молчать и терпеть? Чужой человек в моём доме — а я терпи, потому что маме неудобно перед подругой?
Он встал, отодвинул стул.
— Вижу, тебе этого не нужно. Разговора нормального.
— Мне нужно, — Наташа посмотрела ему в глаза. — Но после всего этого я уже ничего не хочу. Устала, Слав. Просто устала.
Он постоял секунду, потом ушёл в спальню. Дверь закрылась тихо, без хлопка — и от этого стало ещё тяжелее.
Наташа осталась одна. За окном темнело, фонарь во дворе мигал жёлтым светом. Дом отстояла. А семья трещала по швам — и непонятно было, склеится или развалится окончательно.
Одно она знала точно: больше никогда не пойдёт на поводу. Ни у свекрови, ни у мужа, ни у чужих людей с их просьбами. Это её дом. Её жизнь. И решать, кого туда пускать — только ей.
