Есть имена, при которых автоматически улыбается детство. Пластмассовые утята в ванной, вечерний «Спокойной ночи, малыши» и голос крокодила Гены, поющего, что «пусть бегут неуклюже». Всё это — Владимир Шаинский. Маленький человек с громадным талантом, чей внутренний мотор, кажется, работал на каком-то собственном топливе, наперекор возрасту, болезням и общепринятым правилам.
Он умер в Сан-Диего в 92 года, на католическое Рождество. А похоронили его — почти через месяц, в Москве, в закрытом гробу. На могиле долго не было даже памятника. Семья осталась с долгами, а единственный спаситель — Алла Пугачёва. Как так получилось? Почему человек, чьи песни пели в каждой советской квартире, оказался на краю забвения?
Шаинский был из тех, кто жил как будто в ускоренной перемотке. Подъём в шесть утра, кросс, дайвинг, рояль, встреча, гастроли, новая песня. При этом он был совершенно невписывающимся в шаблоны: невысокий, лысоватый, вечно улыбающийся — но с какой-то чудовищной харизмой, перед которой женщины сдавались одна за другой. Причём женщины — как назло — были под стать: стройные, молодые, с ногами от ушей.
Он не был красавцем. Но у него был дар — не только к музыке, но и к жизни. Он заражал этой жизнью всех, кто оказывался рядом. Влюблялся легко, но по-настоящему — один раз. И, как это часто бывает у гениев, поздно. Первая жена была младше его на четверть века, вторая — на сорок один год.
С Натальей, той самой первой, он познакомился в метро. Он, уже популярный композитор, и она — обычная девочка, далекая от мира сцены. Они поженились, у них родился сын, Иосиф. Но брак долго не продержался. Гастроли, ревность, обиды. Она ушла, ребёнка забрала с собой, а Иосиф потом почти не знал отца. Только суд и алименты. Обычная трагедия — но от этого не менее больная.
Вторая история — почти как комедия положений. Шаинский в тулупе и шапке-ушанке забегает за зарплатой в бухгалтерию, где сидит 17-летняя Светлана. Она шепчет тёте: «Кто этот ненормальный?» А тётя — ей: «Это Шаинский, вообще-то». А потом — всё как по нотам. Он садится за рояль — и всё, Света его. Дальше — дети, любовь, жизнь в двух странах и… битва после смерти.
Шаинского не приняли в Союз композиторов. У него не было «правильного» диплома, был только скрипичный. А без членства — нет доступа к сцене, пластинкам, кино. То есть, нет будущего. Его спас «Антошка» — стишок, который Шаинский превратил в песню за пару минут. И дальше пошло — «Облака», «Голубой вагон», «Улыбка» — шлягеры, на которых выросла страна. Песни, которые не стареют, потому что внутри них — настоящее, честное детство.
Шаинский стал звездой. Народной. Массовой. Его песни знали наизусть, и он сам — радовался, как мальчишка. Купил «Волгу». Выглядел в ней почти как мультипликационный персонаж. И всё равно — счастлив был. Простой, бесконечно влюблённый в мир.
Но потом наступили нулевые. Детское кино исчезло, мультики стали чужими, музыка — грубой. Заказов стало меньше, вкусы сменились, а он не смог играть под дудку новой эпохи. Он уехал — в Израиль, потом в Штаты. И там — снова начал всё заново. Хотя ему было уже за 70.
…В Израиле ему не дали ни сцены, ни студентов. Там, где он мечтал преподавать, ему отказали: слишком стар. Да и кому в начале 2000-х в Тель-Авиве нужен советский композитор с песнями про «улыбку, без которой тускло всё вокруг»?
Шаинский не выдержал. Он вернулся — не насовсем, но часто. С концертами, с мастер-классами, просто чтобы побыть в своей среде. Он злился: «Почему никто больше не снимает детское кино? Почему всё стало ради кассы?» Он не умел мыслить в терминах прибыли. Его музыкальная валюта была другой — эмоции, энергия, чистота.
А потом — диагноз. Прямо в Боткинской больнице. Врач посмотрел анализы и, не глядя в глаза, сказал: рак мочевого пузыря с метастазами. Безнадёжно. «Сколько осталось?» — «Три месяца».
Шаинский не поверил. Он рвался жить. Он уехал в США, в Калифорнию — лечиться. Там провели сложную операцию, дали шанс, подарили десятилетие. Но всё — ценой. Американская медицина — это бизнес. И каждый год жизни стоил, как маленькая квартира в Москве.
Всё, что он копил — ушло. На лекарства, процедуры, транспорт, врачей. Но он не жаловался. Он просто жил. Работал. Выращивал цветы для жены. Катался на велосипеде. Дайвинг. Кроссы. Каждый день — как последний, но он делал вид, что впереди их ещё тысяча.
И всё равно болезнь взяла своё. В рождественскую ночь 2017-го сердце Шаинского остановилось. Светлана осталась одна — в чужой стране, без инструкций, без готовности. На улице Рождество. Все учреждения закрыты. Оформить документы невозможно. Кремация? Еврейская диаспора в Сан-Диего категорически против. Вдове начинают звонить, диктуют, как обмывать тело, что нельзя использовать бальзамирование. Говорят: «Похороны за наш счёт, только соблюдай обряды». Через пару дней — исчезают. Помощь отменяется.
Светлана остаётся один на один с трупом, который никто не берёт. У неё на руках — тело любимого человека, которого некуда девать. Ни денег, ни плана, ни поддержки. И она решает: он должен быть похоронен в Москве.
Но как перевезти покойного через океан, если тот лежит в морге уже две недели, а бумаги ещё только оформляются?
На помощь приходят друзья — Лев Лещенко, Андрей Удалов, режиссёр Кончаловский. Один даёт деньги, другой — место на кладбище, третий — связь. Но даже они не могут ускорить бюрократию. Шаинский мёртв, а государство не торопится. Похоронное агентство требует санитарное соответствие — тело нужно бальзамировать. Иначе не пропустят.
Удалов платит огромные деньги. Светлана на грани. Гроб — закрытый. Лицо композитора не увидел никто. Не попрощались. Ни сын, ни дочь, ни жена.
Похороны состоялись 22 января. Почти месяц после смерти. Прилетел даже Иосиф, тот самый первый сын, с которым были десятилетия молчания. Они с братом стояли рядом. Впервые — как семья. Возможно, впервые — без упрёков.
Но на этом всё не закончилось.
Когда в январе 2018 года гроб Шаинского опустили в землю на Троекуровском кладбище, никто не думал, что на его могиле долго не появится даже креста, не говоря уже о памятнике. Прошёл год. Потом второй. В соцсетях началось: «Где мемориал? Почему забросили? Как же так — композитор детства, а могила — как у безымянного?» Люди злились. Искренне. Но никто не знал, в каком положении осталась его семья.
Все деньги ушли на лечение. Причём не только сбережения — даже московская квартира была заложена, чтобы закрыть долги по американским медсчётам. Дом в США — купленный в кредит. Чтобы как-то выживать, вдова Светлана сдавала в нём комнаты. При этом счета за лечение приходили даже после смерти мужа. Медицинская система в США не прощает: не заплатишь — пеня, не заплатишь снова — суд.
Дети, как могли, держались. Сын Вячеслав — работал в Москве звукорежиссёром. Дочь Анна — дизайнер в Штатах. Но денег на памятник не было. Просто не было. Ни на гранит, ни на скульптора, ни даже на установку плиты.
И тут — ещё один удар. Иосиф, тот самый старший сын от первого брака, решил оспорить завещание. Годы молчания, отчуждение, обиды — всё вдруг превратилось в цифры. Он захотел часть московской квартиры. Часть прав на песни. Долю в наследстве, которое, по сути, ушло в аптеку и хирургию.
Суд длился долго. Иосиф — человек спортивный, марафоны, медали, всё при нём. Но из Израиля он прислал справку об инвалидности. А инвалид, по российским законам, имеет право на обязательную долю, независимо от завещания. Вопросов было много: почему именно сейчас? Почему за столько лет он не общался с отцом? Почему ни разу не помог? Но суд — не про эмоции. Суд — про бумаги.
В итоге он получил свою долю. Памятника на могиле как не было, так и не стало. Деньги — арестованы. Счета — заморожены.
Точку в этой истории поставила… Алла Пугачёва.
Она всегда говорила: Шаинский — её первый настоящий композитор. Именно он сочинил одну из тех песен, которые сделали её звездой. Именно он в своё время увидел в ней не просто «подающую надежды», а по-настоящему уникальную артистку. Поэтому, когда она узнала, что на могиле нет памятника, она сказала: «Сделайте. За мой счёт».
И памятник появился. Скромный, но живой. Тёплый. Как песня.
И вот теперь, стоя у этой плиты, на которой написано имя, отзывающееся эхом в детстве, я понимаю одну простую вещь. Легендарными людей делает не слава, не телеэфиры и не звания. Их делает теми, кого невозможно забыть, вот эта простая искренняя отдача — когда человек сажает тебя за рояль в четыре года и ты вдруг впервые поёшь.
Он научил петь не только нас. Он научил любить жизнь — странную, абсурдную, несправедливую. Но свою. До последней ноты.
