Алина узнала стоимость покоя только тогда, когда его отняли. Не резко. Не за один день. Просто однажды утром — обычное утро, среда, будни, серое небо за окном — она проснулась и поняла, что уже давно не чувствует себя дома. Не физически. Физически всё было на месте: те же обои, та же кровать, та же полка с книгами над телевизором. Они жили с Артёмом тут уже второй год. Просто что-то внутри квартиры изменилось. Воздух. Атмосфера. Что-то неуловимое, как запах, который ты замечаешь не сразу, а только потом — когда уже привык, и тебе кажется, что так и было.
Алина работала учителем начальных классов в школе через две остановки от дома. Работа была тихой — тридцать детей, урок за уроком, проверки тетрадей до десяти вечера, и вечная усталость, которая не уходит даже после выходных. Она любила эту работу — искренне, без оговорок, — но любила и то время, которое наступало после: когда она открывала дверь квартиры и оставляла всё снаружи. Школа, шум, чужие проблемы — всё это оставалось за порогом. А внутри была тишина. Её тишина. Её и Артёма.
Артём был простым, вежливым человеком — из тех, кто говорит негромко и улыбается даже, когда не очень весело. Он работал водителем в компании грузоперевозок, приходил домой пахнущий дизелем, и Алина готовила ему суп, а он благодарил — по-настоящему, без формальности. Семья была маленькой, тихой, без лишних людей. И Алина держала её такой намеренно.
Странности начались в октябре. Маленькие, почти незаметные.
Первую из них Алина заметила в понедельник вечером. Полотенце в кухне висело не так. Вообще-то кто-то может возразить: ну подумаешь, ну полотенце, ну что тут такого, — но Алина была из тех людей, для кого детали имели значение. Она складывала полотенца определённым образом. Всегда. Это было не причуда и не маниакальность — просто привычка, которая отделяла чужое пространство от своего. И в понедельник вечером, когда Алина повесила полотенце после душа, и оно висело нормально, а во вторник утром, когда она пришла из комнаты — оно было развёрнуто не так. Чуть иначе. Совсем чуть-чуть.
Она ничего не сказала. Подумала: ну, Артём, может. Артём вообще не замечает, как висят полотенца.
Вторая странность случилась через три дня — тот самый запах в ванной. Не резкий. Не чужой мужской одеколон или что-то в этом роде. Просто мыло пахло не так, как обычно. Алина пользовалась тем же мылом два года — кремовым, с запахом миндаля. А в ванной пахло чем-то другим — чуть резче, чуть цитрусовее. Она нюхала воздух, стоя посреди ванной, и думала: может, я с ума схожу.
Артём, когда Алина заикнулась об этом за ужином, пожал плечами.
— Алина, ну что ты. Может, я мыло перепутал в магазине.
— Ты не покупаешь мыло.
— Ну, может, кто-то из соседей… запах снизу поднимается, бывает же такое…
— Бывает?
— Бывает, — сказал Артём тем тоном, каким говорят люди, которые хотят закрыть тему. — Не волнуйся.
Алина не волновалась. Она просто замечала. Каждый день замечала — новую мелочь, которая не укладывалась в картинку пустой квартиры, в которой целый день никого не было. Стакан в раковине, который она точно не оставляла. Подушка на диване, сбитая не в ту сторону.
Каждый раз она говорила себе: ты переутомилась. Каждый раз Артём говорил ей то же самое — другими словами, но с тем же смыслом. И Алина начинала сомневаться: а может, и правда? Может, просто усталость делает своё дело, и она видит то, чего нет?
Пятница случилась неожиданно — как случается всё, что меняет жизнь. Не готовишься к этому, просто живёшь, и вдруг — раз.
Совещание с утра отменили. Алина узнала за десять минут до начала — пришло сообщение от заместителя директора: «Отменено, идите по расписанию». Уроков было всего два, и к половине второго Алина уже стояла на автобусной остановке, впервые за неделю имея перед собой несколько часов пустого дня. Она улыбнулась себе — редкость — и поехала домой.
Дверь открылась легко. Ключ повернулся без усилия, как обычно, и замок щёлкнул привычно — Алина даже не думала об этом. Она зашла в прихожую и потянулась снять куртку.
И остановилась.
На крючке, рядом с её собственной серой курткой, висела чужая. Женская, красная, с большими пуговицами из прозрачного акрилового камня. Алина её не знала. Никогда не видела. Рядом с дверью, у ножки тумбочки для обуви, стояли ботинки — мужские, большого размера, с грубой подошвой и расшнурованными шнурками. Тоже чужие.
Сердце ударило куда-то в горло — быстро и резко, как бывает, когда тело понимает раньше головы.
Из глубины квартиры — из спальни, оттуда — донеслись звуки. Смех. Тихий, расслабленный, уверенный в себе. И шорох — тот самый шорох, который бывает, когда ткань трётся о ткань, и кто-то не торопится.
Алина стояла в прихожей и слушала. Руки не двигались. Она шла к спальне медленно — каждый шаг был отдельным решением, каждый шаг требовал того, чтобы заставить ноги двигаться. Дверь была приоткрыта — не широко, но достаточно.
Алина заглянула внутрь.
На их кровати — той самой, которую они покупали вместе, та, на которую Алина копила три месяца из своей зарплаты, — развалился Илья. Брат Артёма. Ногами к изголовью, руками за голову, в расстёгнутой рубашке, с таким видом, будто он лежит на своём диване у себя дома. Рядом с ним — девушка. Молодая, светловолосая, в красной помятой футболке, наверное снятой и снова надетой. Она стояла перед зеркалом и причёсывалась расчёской, которая была Алины.
Алина не крикнула. Не сразу. Она стояла и смотрела — секунду, две, — и в эти секунды внутри неё произошло что-то, что выглядело бы со стороны просто как неподвижность. Как замирание. Как то, как замирает кто-то, кто видит мир таким, каким тот давно уже был.
Потом Илья заметил её в зеркале.
Он повернул голову — неторопливо, без суеты, как поворачивается тот, кого прервали в середине чего-то приятного. Увидел Алину в дверях. И улыбнулся.
— О, Алинка, — сказал Илья. Просто так. Будто она пришла на чай. — Рановато сегодня.
Девушка — та самая, светловолосая, — обернулась тоже. Её глаза метнулись к Алине — быстро, оценивающе — и потом обратно к зеркалу. Как будто Алина была не хозяйкой этой комнаты, а кем-то второстепенным.
— Кто ты? Что вы здесь делаете? — спросила Алина. Голос прозвучал ровно, но внутри уже всё горело.
— Кристина, — ответила девушка за Илью. — Мы отдыхаем.
Отдыхаем. Слово повисло в воздухе, как облака, которые не торопятся рассеиваться.
— Отдыхаете, — повторила Алина.
— Ну да, — Илья сел на кровати. Стал застегивать рубашку. — Мама дала ключи. Сказала, что можно заехать, пока вас нет. Мы просто отдыхаем, Алинка.
— Вы… — она начала говорить и остановилась. Потом развернулась и вышла из спальни — быстро, резко, без объяснений. Прошла через гостиную к кухне, и по дороге её взгляд зацепил то, что она увидела, только не осознала до этой минуты: на столе — чужая сумочка. Чужой телефон на зарядке. На диване — смятый плед, на котором они с Артёмом смотрели кино прошлым воскресеньем.
Алина остановилась посреди кухни. Руки тряслись — не от страха, от того, что слишком много всего набралось внутри за эти несколько секунд, и тело не знало, куда это деть. Она достала телефон и позвонила Артёму.
Тот ответил после второго гудка.
— Алина?
— Ты можешь приехать домой, — сказала Алина. Голос звенел, как струна перед разрывом. — Сейчас. Прямо сейчас.
— Что случилось?
— Приезжай, Артём. Просто приезжай.
Она повесила трубку и положила телефон на стол. Потом прошла обратно в гостиную. Илья и Кристина уже вышли из спальни — Илья был одет, Кристина уже накинула на плечи ту самую красную куртку. Они стояли в прихожей и что-то тихо обсуждали между собой.
— Уходите, — сказала Алина. Голос был тихим, но в нём было что-то такое, от чего Кристина обернулась. — Сейчас. Из моей квартиры.
Илья помедлил. Посмотрел на невестку — прищурившись, чуть удивлённо, как смотрят люди, которые не ожидали сопротивления.
— Да ладно тебе, Алинка…
— Я тебе не Алинка, — сказала она. — Уходите.
Кристина толкнула Илью локтём — негромко, коротко. Тот пожал плечами, схватил куртку с крючка, и они вышли — без слов, без хлопания дверью. Просто вышли, как уходят люди, которые думают: ну ладно, в следующий раз.
Алина закрыла за ними дверь. Стояла и слушала, как затихают шаги по лестнице. Потом развернулась и прошлась по квартире. Посмотрела на всё это — на чужую сумочку, забытую Кристиной на столе, на влажное полотенце в ванной.
Она поняла: это было не в один день. Это было не в пятницу. Это происходило всё это время — пока она была в школе, пока она проверяла тетради, пока она верила.
Артём влетел домой через двадцать минут — красный, запыхавшийся. Открыл дверь — широко, резко — и увидел Алину.
Она стояла посреди гостиной. За спиной, на столе, лежал ноутбук, который она открыла и развернула к себе, и на экране было открыто приложение банка — тот самый общий счёт, откуда оплачивали коммунальные. Алина изучала его внимательно, и по её лицу было видно, что она уже нашла то, что искала.
— Что случилось? — спросил Артём. Голос тихий, обеспокоенный. Он шагнул к ней.
— Стой.
Артём остановился. Алина подняла голову — медленно, и то, что она увидела в его глазах — быстрое, едва заметное метание, — сказало ей всё, что ей нужно было знать.
— Твой брат лежал в нашей кровати с девушкой, — сказала Алина. Ровно. Без крика — пока без крика.
Артём моргнул.
— Что?
— Твоя мама дала ему ключи. Наши ключи. От нашей квартиры.
— Мама… — Артём начал и замолчал. Его глаза метнулись куда-то в сторону — туда, в ту самую сторону, куда метаются глаза, когда ищешь слова и не находишь.
— Ты зачем без моего ведома отдал ключи своей матери? — произнесла Алина, и теперь голос её повысился — резко, как разрыв натянутой верёвки. — Теперь у нас проходной двор! Твой брат, Артём! На нашей кровати! С девушкой! И ты даже не…
— Алина подожди, подожди, — Артём поднял руки — тем жестом, который означает: подожди, я объясню. — Мама просто хотела помочь! Она сказала, что будет приходить пока мы на работе, убирать, ну…
— Убирать?!
— Ну да! Она… она просто хотела…
— Артём, — Алина произнесла его имя так, как произносят имена, когда хотят, чтобы человек услышал себя со стороны. — Она дала ключи Илье. Твоему брату. Который пришёл сюда с девушкой и разлёгся на нашей кровати. Это — «убирать»?
Артём открыл рот. Потом закрыл. Его лицо прошло несколько стадий — от оскорблённого до виноватого, — и на каждой из них Алина видела то же самое: он знал. Не про Илью с Кристиной — может быть, не про это конкретно. Но про ключи — знал. Сам отдал.
— Мама просто… она волнуется, Алина, — Артём попытался снова, и голос его стал мягче, почти просительным. — Она хочет помогать. Мы же семья…
— Семья не имеет права ходить по чужой квартире, когда хозяева на работе!
— Это не чужая квартира, это наша…
— Нет! — Алина шагнула к нему, и Артём отступил — машинально, как отступают, когда что-то идёт не по плану. — Это МОЯ квартира! Я за неё платила! Из моих денег! И я имею право решать, кто сюда входит, а кто нет!
— Алина, ну это же мама и Илья, это же не чужие люди…
— Для меня — чужие, должны быть границы, — отрезала Алина.
Тишина.
Артём стоял посреди прихожей — с курткой в руках, с лицом, которое не понимало, что происходит.
— Ну ладно! — крикнул Артём, и голос его сорвался на ту высоту, которую Алина слышала от него редко. — Да, я отдал ключи! Маме! Потому что она просит! Потому что она одна, и Илье тоже иногда нужно место! Ты хочешь, чтобы мы жили как в крепости?! Только ты, да я, да никто больше?!
— Да! — крикнула Алина в ответ. — Да, Артём! Именно так! Потому что это МОЙ дом!
Артём замотал головой — раздражённо, резко.
— Ты эгоистка, — сказал он. Тихо. Почти спокойно. — Знаешь это? Без всяких ценностей. Мама была права.
Слова упали в тишину. Алина посмотрела на Артёма — долго, внимательно, как смотрят на человека, который только что сказал то, что думал давно, но никогда не произносил вслух. И в этом взгляде не было страха. Не было слёз. Было только то тихое, холодное понимание — понимание того, что некоторые двери закрываются не с грохотом, а с тихим щелчком.
— Валентина Петровна была права, — повторила Алина — медленно, по слогам. — Про меня.
Артём кивнул — едва заметно.
Алина кивнула тоже. Потом развернулась и прошла на кухню. Достала телефон и открыла первый попавшийся поисковик. Набрала: «слесарь замена замков Москва срочно». Через минуту нашла номер и позвонила.
— Добрый день, мне нужна замена всех замков в квартире. Сегодня. Желательно через час.
— Адрес можете?
Алина продиктовала адрес. Повесила трубку.
Артём стоял в дверях кухни — с курткой, которую так и не повесил, с лицом, которое не понимало, что происходит.
— Что ты задумала?
— Меняю замки, — ответила Алина. Без эмоции. Без дрожи в голосе.
— Зачем?
— Чтобы твоя мама больше не могла войти.
Артём стоял и молчал. Через десять минут слесарь позвонил — подтвердил время и сказал, что будет через сорок минут. Алина повесила трубку и прошла мимо мужа — не глядя на него — в спальню.
Она достала чемодан из верхней полки шкафа. Открыла его на кровати — той самой кровати, на которой час назад лежал Илья, — и начала укладывать вещи Артёма. Всё — аккуратно, без злости, без суеты. Рубашки. Брюки. Подводка для бритвы из ванной. Зарядка от телефона. Всё.
Артём появился в дверях через несколько минут. Молча смотрел, как жена складывает его вещи. Потом сказал:
— Алина, ну это же слишком…
— Отнеси чемодан в коридор, — сказала Алина, не оборачиваясь.
— Алина…
— Забери.
Артём подошёл, взял чемодан, и молча внёс его в прихожую. Алина слышала, как он поставил его у двери. Как сел на диван в гостиной и не произнёс больше ни слова.
Слесарь пришёл ровно через сорок три минуты — невысокий, деловитый, с большой сумкой инструментов и с той профессиональной быстротой, с которой люди, работающие с замками, всё время делают. Алина впустила его, показала дверь. Слесарь осмотрел замки — быстро, профессионально — и кивнул.
— Два замка, оба меняем. Тридцать минут.
— Меняйте, — сказала Алина.
Артём сидел на диване и слышал, как за дверью стучат, как звякают ключи, как что-то отвинчивается и привинчивается обратно. Он сидел и смотрел в пол — на то, как его жена проходит мимо него в прихожую, что-то говорит слесарю, и забирает у него новые ключи. Три штуки. Только для себя.
Слесарь ушёл. Алина закрыла дверь на новый замок — это щёлкало по-другому, чем раньше. Потом повернулась к Артёму.
— Забирай чемодан и уходи.
Артём поднял голову. Посмотрел на жену — впервые за последние полчаса — и в его глазах было то выражение, которое бывает, когда человек наконец понимает, что игра окончена. Не может быть продолжения. Не потому что кто-то не пускает — а потому что дверь уже другая, и ключей больше нет.
— Алина, — начал он, и голос его прозвучал тише, чем обычно.
— Уходи, — сказала Алина.
Артём кивнул. Медленно. Встал, подошёл к чемодану, взял его за ручку. Стоял несколько секунд — может, хотел сказать что-то ещё. Может, хотел попросить. Но Алина стояла рядом с дверью — не прямо у неё, но рядом, — и на её лице было такое выражение, которое не оставляет пространства для разговоров.
Артём открыл дверь и вышел.
Щёлкнул новый замок за его спиной.
Алина стояла в прихожей. Слышала, как затихают его шаги по лестнице — ровно, по одной ступеньке, без торопливости. Как внизу хлопнула дверь подъезда. Как стало тихо.
Она подошла к зеркалу в прихожей и посмотрела на себя. Глаза были сухие. Руки не тряслись.
Потом Алина развернулась и прошла в кухню. Включила чайник. Достала свою любимую кружку — маленькую, белую, с нарисованным котом, которую подарила ей подруга на восьмое марта — и поставила рядом. Пока чайник грелся, она прошла в ванную и открыла шкафчик под раковиной. Достала из него маленький бумажный пакет — то мыло, миндальное, которым пользовалась всегда. Развернула упаковку и положила на подставку.
Кто-то оставил здесь то другое — цитрусовое, чужое. Алина достала его из-под раковины и выбросила в мусорку. Прошла в спальню, сменила постельное бельё на кровати.
Потом вернулась на кухню. Налила себе чай. села за стол — тот самый стол, на котором стояла забытая сумочка Кристины, которую Алина отнесла к двери и оставила за порогом. Взяла кружку обеими руками.
Было тихо.
Не та тишина, которая давит, — а та, которая бывает, когда ты впервые за долгое время слышишь только себя. Только своё дыхание. Только звук того, как горячая вода стекает со стенок кружки, когда ты делаешь глоток.
Алина сидела за столом и пила чай. За окном темнело — быстро, как бывает в октябре, когда свет уходит раньше, чем успеешь это заметить. Она смотрела в окно и думала не о Артёме, не о Валентине Петровне, и даже не об Илье — тем более не о нём. Думала о том, что завтра утром проснётся в этой квартире. И никто не войдёт без её разрешения. Никто не сдвинет полотенце. Никто не оставит чужие вещи.
Ничего не изменится между ней и этими стенами. Потому что теперь они были её. По-настоящему — её.
Алина допила чай. Поставила кружку в раковину. Погасила свет на кухне, потом в гостиной, потом в прихожей, где на крючке висела теперь только одна куртка — её собственная, серая, с тёплой подкладкой.
Зашла в спальню и закрыла дверь.
Завтра будет другой день. Другой день в том же самом доме. Только теперь — в том, который снова стал её.
