В середине двадцатых годов Михаил Зощенко шел по Литейному проспекту. Рядом семенил успешный, благополучный критик и, как это часто бывает, учил автора жить. Ему не нравилось, что Зощенко пишет о какой-то бытовой грязи.
«Товарищ, где вы видели такой омерзительный быт?» — спрашивал он с высоты своего морального уровня. — Ради развлекательности вы забываете о правдоподобии».
Договорить он не успел. Прямо из форточки четвертого этажа к их ногам с мокрым шлепком упала ощипанная, тощая и, что самое главное, обезглавленная курица. Следом из окна высунулся человек с безумными глазами и заорал на весь проспект: «Не трожьте мою куру! Моя!».
Пока Зощенко охранял птицу, из подворотни выскочил хозяин, схватил добычу и без «спасибо» умчался обратно. Но абсурд на этом не закончился. Тут же налетел другой прохожий, заявивший, что он — истинный владелец курицы, а вор — сам Михаил Зощенко. «Ага! С дружком куру мою стащили!» — орал тот на всю улицу. Едва отбившись от скандалиста, писатель повернулся к онемевшему критику: «Теперь, я думаю, вы сами увидели, что «омерзительный быт» — это чистая правда».
Он притягивал нелепости, как магнит железо. Женщина-электрик, пришедшая чинить в его доме пробки, требовала паспорт, потому что не верила своим глазам: «Вы не можете быть Зощенко. Зощенко — знаменитый писатель, и вообще он умер». Ленинградский кондуктор, объявляя остановку «Улица зодчего Росси», постоянно оговаривался и кричал на весь вагон: «Улица Зощенко Росси!».
Вся страна была уверена, что знает его лично. По городам гастролировали сотни самозванцев. Один такой лже-Зощенко промышлял брачными аферами, а настоящий автор потом читал гневные письма от обманутых провинциальных невест.
Настоящего Зощенко в толпе не узнавали. У него была трудная походка человека, которого обидела жизнь, и глаза, в которых не было ни капли радости.
Иногда он исчезал из дома на недели. Друзья находили его в чужих мансардах, небритого, грязного, глядящего в одну точку. К 1936 году это состояние стало невыносимым. Он перестал есть, худел, ему мешал спать любой звук — от гудка автомобиля до капающего крана.
В отчаянии он пришел на прием к известному психиатру. Тот осмотрел мрачного, истощенного пациента и дал лучший совет, на который была способна медицина того времени: «Вам, батенька, надо просто развеяться. Читайте перед сном юмористические рассказы. Возьмите томик Зощенко, вот у кого надо учиться радости жизни!». Пациент грустно посмотрел на врача и со вздохом произнёс: «Доктор, я и есть Зощенко…».
Причина, по которой «весельчак» Зощенко годами не мог улыбаться, имела конкретную дату — 20 июля 1916 года.
В тот день прапорщик Михаил Зощенко стоял перед своими солдатами и раздавал приказы, как вдруг немцы пустили газ. Офицер успел прокричать команду: «Газы! Всем надеть маски!», но сам натянул противогаз последним. Этого промедления хватило, чтобы легкие наполнились ядом.
Путь до лазарета запомнился ему навсегда. Дорога была усеяна телами не только людей, но и сотнями воробьиных тушек, упавших с неба. Добравшись до своих, обессиленный Михаил попросил у медсестры спирта, выпил и тут же потерял сознание.
Когда он очнулся, доктор посмотрел ему в глаза и сказал: «С вашим сердцем теперь нельзя пить ни капли!». «Но, доктор, у меня никогда не болело сердце!» — удивился Зощенко. Врач ответил: «Теперь будет болеть всегда».
Домой в Петроград он вернулся инвалидом первой категории. У него были сожженные легкие и сердце, которое сбивалось с ритма, выдавая внеочередные удары. А ещё — странная, оливковая кожа и миндалевидные карие глаза, доставшиеся от предка-итальянца, архитектора, работавшего ещё при Екатерине Великой.
Этот красивый, искалеченный войной офицер с изящными манерами оказался в совершенно чужой стране, где его прошлое ничего не стоило. Империя рухнула, отец, художник-мозаичист, давно умер, оставив семью без гроша, а о военном прошлом можно было забыть. Чтобы выжить и не сойти с ума, Зощенко начал бесконечно много работать.
Кем он только не был за пару лет. Комендантом почты, секретарем суда, инструктором по кролиководству и куроводству, милиционером в уголовном розыске. Но дольше всего он работал сапожником.
Зощенко сидел на низенькой табуретке в подвале напротив Академии художеств. На коленях у него лежал чей-то грязный, стоптанный сапог, в руках был рашпиль. Это занятие ему, как ни странно, нравилось. Пока руки были заняты грубой работой, уши ловили чужие разговоры. В мастерской он слышал дивные словечки, ругань, прибаутки — тот самый «сочный» язык, из которого потом вырастет его слава.
В 1919 году он пришел в студию «Всемирная литература». Там писатели топили камин эсеровскими листовками и пили мутный кипяток, который гордо именовали кофе.
Зощенко сидел в этой студии, наблюдая за мэтрами — Гумилевым, Чуковским, Замятиным. Он не был похож на пролетарского писателя, но именно там он окончательно спрятал офицера глубоко внутри себя. А вместо офицера появился рассказчик — простоватый, грубый, не очень умный, но невероятно живой.
В той другой, дореволюционной жизни, где ещё не было ни студии «Всемирной литературы», ни сапожной мастерской, ни отравленных легких, у него была совсем другая жизнь. Жизнь рокового красавца.
Летом 1916 года, приехав в короткий отпуск с фронта, Зощенко познакомился с Верой Кербиц-Кербицкой. Она была тоненькой, изящной девушкой, с каштановыми кудрями, но несвободной. Вера уже успела выскочить замуж за бравого военного Виталия Мартануса. Но устоять перед Зощенко было невозможно. Он щеголял в форме с белым башлыком, который идеально оттенял его смуглую, «оливковую» кожу, а в глазах у него была томная поволока, от которой дамы теряли волю.
Их отношения начались на обычной лодочной прогулке. Компания друзей, смех, плеск весел. В какой-то момент Вера игриво спросила Зощенко: «Что же вам подарить на день рождения?». Он, не думая ни секунды, ответил: «Себя».
И она подарила. Развелась с мужем, вернула девичью фамилию и стала ждать своего героя с фронта.
Герой вернулся, но уже не тем блестящим офицером, в которого она влюбилась, а уставшим, больным человеком. В 1920 году Зощенко толкал ручную тележку по пасмурному Петрограду. В тележке громоздились ножки письменного стола, свернутый в трубку ковер и прочий мелкий скарб. Зощенко вёз свое имущество к Вере на Петроградскую сторону.
В дневнике он писал об этом событии без малейшей романтики, словно составлял милицейский протокол: «В моей жизни перемена. Одна женщина, которая меня любила, сказала мне: «Переезжайте ко мне». Я пошел в загс с этой женщиной. Теперь она моя жена».
Зощенко надеялся на спокойное семейное счастье. Но как только к молодому писателю пришел успех, а вместе с ним и первые серьезные гонорары, жена как с цепи сорвалась.
Вера Владимировна, выросшая в семье полковника царской армии, мечтала о роскоши. Она истосковалась по красивой жизни и, как только появилась возможность, принялась скупать антиквариат. В квартире появилась огромная кровать в стиле Людовика XIV, тяжелые портьеры, фарфоровые пастушки, статуэтки и картины в золоченых рамах. Венцом этой коллекции стала огромная кадка с пальмой.
Зощенко с ужасом смотрел, как его жилище превращается в декорацию к его же собственным сатирическим рассказам. Он, беспощадно высмеивающий мещанство, золотых канареек и слоников на комоде, оказался заперт в музее пошлости. Однажды к нему в гости заглянул приятель-литератор. Увидев обстановку, он засмеялся и заявил: «Пальма! Миша, смотри, ведь это всё прямо как в твоих рассказах! Ты про себя небось пишешь?». Зощенко покраснел от стыда и готов был провалиться под землю.
Писателя стало раздражать всё: обилие вещей, запахи кухни, даже сам вид жены. Он каждый день ссорился с Верой, крича во всё горло: «Я делаюсь больным после общения с тобой! Ты невыносима!». В ответ на её попытки «наладить быт» он, тридцатилетний мужчина, бросал ей, своей ровеснице: «Ты надоела мне, старая баба!». «Старой бабе» не было и тридцати. Она молча глотала обиду, но однажды окончательно устала от этих бесконечных ссор и указала ему на дверь.
Впрочем, далеко уходить Зощенко не собирался. Он перебрался в «Дом искусств» (ДИСК) — знаменитое общежитие для писателей в бывшем дворце купцов Елисеевых на углу Мойки и Невского. Там, в крохотной комнатушке, где раньше жила прислуга Елисеевых, он чувствовал себя лучше, чем в созданном его женой «уютном гнёздышке».
Отношения Михаила и Веры превратилась в странный гостевой брак. Зощенко приходил к жене каждый день, но вовсе не ради романтики. Он вёл себя как постоялец: приносил грязное белье в стирку, отдавал рукописи, которые Вера покорно перепечатывала на старом «Ундервуде», требовал его накормить. «Зачем ты приходишь, если я тебе так противна?» — спрашивала она. «Во-первых, я должен иметь нормальный обед, — невозмутимо отвечал он, — а во-вторых, мне нужно чистое белье».
Единственной ниточкой, удерживающей их брак, оставался сын Валерий, родившийся в 1921 году. Зощенко любил сына, но это была странная, отстраненная любовь. Он мог часами наблюдать за ребенком со стороны, но при этом к нему почти не подходил.
Возможно боялся, ведь по его вине с ребёнком однажды случилась беда. Зощенко, как всегда дымя папиросой, умиленно склонился над колыбелькой. Длинный столбик пепла сорвался и упал на нежную кожу младенца. Ребенок закричал. На руке остался ожог, который со временем превратился в шрам. Одеяло, на которое скатился уголёк, загорелось, но его быстро потушили. Именно с тех пор Зощенко старался не приближаться к сыну.
Сбегая из дома, где жила жена, Зощенко искал лекарство от своей тоски в женщинах. Друзья называли его увлечения «офицерскими романами» — за быстроту и изрядную долю цинизма. Он не искал духовной близости или интеллектуальных бесед. Его вкус был специфичен и прост: ему нравились дамы с пышными формами и, желательно, замужние, чтобы точно без лишних обязательств.
Однажды на пляже к нему подошла незнакомка и прямо заявила: «Хочу вам отдаться!». Зощенко не смутился. Позже он описывал эту интрижку друзьям так: «Глупенькая и пустая, но с необыкновенным темпераментом. Замечательная женщина!». Он вообще не делал тайны из своей двойной жизни. Мог запросто прийти в гости к любовнице, познакомиться с её мужем и даже поддерживать с ним приятельские отношения. А потом мог рассказать об этом жене.
Вера долго терпела его измены, играя роль мудрой жены, но в конце концов решила отплатить той же монетой. «Око за око», — решила она и вышла на тропу войны. Сначала в доме появился «пролетарский поэт» Василий Князев, который без конца пил и в стельку пьяный объяснялся в любви к чужой жене. Но настоящий удар по самолюбию Зощенко нанес другой роман Веры — с важным партийным чиновником Николаем Авдашевым.
Узнав, что любовника переводят в другой город, Вера отдалась ему «на прощание» прямо в супружеской спальне. Зощенко в это время сидел за стенкой, в гостиной. Позже Вера Владимировна назовет этот поступок «самой непоправимой ошибкой в жизни».
Женские объятия не лечили Зощенко от тоски. К сорока годам он совсем ослаб: не мог есть, не мог спать, вздрагивал от каждого шороха. Поняв, что врачи здесь не помогут, он решил спасти себя сам. В руки ему попала книга «Теория неврозов» Фрейда. Писатель ухватился за неё, как утопающий за соломинку. Он вооружился карандашом и начал методично, как следователь, разбирать собственное прошлое, выискивая в детстве корни своих страхов и проблем.
Он вспомнил всё. Ссоры родителей, слова матери: «Отец не умеет любить, и ты никогда любить не научишься». Вспоминал он и свои сны. С детства его мучил один и тот же кошмар: он бежит от бурного потока воды, а из-за угла появляется рука нищего с ножом. Зощенко уверил себя, что нашел разгадку. Ему показалось, что, разложив свои страхи на атомы, он победил их. «Каждое утро я просыпаюсь теперь счастливым, — говорил он друзьям. — День рождения каждый день!». К нему вернулся аппетит, сон и желание жить.
И тут случилась главная ошибка. Зощенко, уверовавший в свое чудесное исцеление, решил, что обязан осчастливить всё человечество. Он захотел стать не просто смешным рассказчиком, а учителем жизни, новым Фрейдом.
Он задумал грандиозную научную книгу — «Перед восходом солнца». Это должен был быть учебник счастья, инструкция по избавлению от душевной боли.
Когда началась Великая Отечественная война, Зощенко не взяли на фронт из-за проблем с лёгкими и сердцем. Его эвакуировали в Алма-Ату. Улетая из блокадного Ленинграда, он взял с собой самое ценное — двадцать толстых тетрадей с рукописями «Перед восходом солнца». Чтобы уменьшить вес багажа — в самолет разрешали брать только 12 килограммов — он своими руками оторвал от тетрадей плотные коленкоровые обложки. Он спасал эту книгу как ребенка, веря, что она важнее всего.
В 1943 году журнал «Октябрь» начал печатать первые главы. Зощенко ждал триумфа, ждал, что читатели скажут ему «спасибо» за рецепт счастья. Но не тут-то было.
В разгар страшной войны, когда людям нужна была надежда и мотивация, Зощенко предложил им копание в своих детских травмах и страхах.
Критики взвыли. Журнал «Большевик» назвал его «тряпичником», который бродит по помойкам и занимается «психологическим ковыряньем». То, что писатель считал научным прорывом, назвали «галиматьей, нужной лишь врагам». Вместо того чтобы стать целителем душ, он сам подписал себе приговор. До рокового постановления ЦК оставалось всего ничего.
В августе 1946 года вышло знаменитое постановление ЦК, в котором творчество Зощенко назвали «гнилой безыдейностью» и пошлостью, рассчитанной на дезориентацию молодежи. Поводом для уничтожения писателя стал, как ни странно, не только «Перед восходом солнца», но и детский рассказ
«Приключения обезьяны», который власти вдруг сочли антисоветским пасквилем.
Зощенко исключили из Союза писателей. Союз давал продуктовые карточки, которые отобрали не только у Михаила Михайловича, но и у Веры Владимировны, его жены. Издательства расторгли все договоры и потребовали вернуть авансы.
Зощенко оказался заперт в своей огромной квартире — той самой, над которой когда-то смеялись друзья за купеческий размах. Теперь в гостиной, где раньше на полу лежала шкура белого медведя, был расстелен пыльный войлок.
Знаменитый писатель ползал по этому войлоку с огромными портновскими ножницами в руках. Он вырезал обувные стельки. Пригодились навыки, полученные в период работы сапожником, и теперь это забытое ремесло снова стало способом заработать на хлеб. А ещё он получал небольшие деньги за переводы иностранных книг.
Вере Владимировне тоже пришлось вспомнить прошлое. Те самые вазы, статуэтки и картины, которые она скупала в тридцатые годы, теперь спасали им жизнь. Антиквариат превращался в буханки хлеба и бутылки постного масла.
Знакомые, завидев Зощенко на улице, переходили на другую сторону, боясь даже поздороваться. Некоторые бывшие друзья присылали записки с просьбой вернуть их фотографии, чтобы не компрометировать себя знакомством с опальным автором.
Зато по утрам в почтовом ящике Зощенко находил конверты с деньгами. Их подбрасывали совершенно незнакомые люди — читатели, которые не поверили газетам. Помогали и самые верные друзья — Каверины, Слонимские. С рук Зощенко денег не брал. «Я русский офицер, а не подонок. Подачек не беру», — говорил он, даже когда было нечего есть.
В этот же период ему на помощь пришли бывшие женщины. Мариэтта Шагинян присылала деньги и пыталась хлопотать за него наверху. Лидия Чалова, с которой Зощенко жил в эвакуации в Алма-Ате, — приносила хлебные карточки.
А ещё Михаила Михайловича кормила соседка с верхнего этажа, Марина Багратион-Мухранская.
Зощенко находился в тяжелейшем состоянии. От нервного потрясения у него начались спазмы горла, он физически не мог глотать тяжелую пищу. Соседка Марина приносила кастрюльки с супом, закутывала их в подушки, чтобы не остыли, и уходила. Когда Зощенко оставался в квартире один, он брал поварешку, наливал суп и ел. Это означало, что он проживет ещё один день.
Вера знала об этих визитах. Когда-то она ревновала мужа к блестящим красавицам, но теперь усматривала в его походах «наверх» к Маришке настоящее предательство. Супруги жили как два загнанных зверька в одной клетке, всё больше отдаляясь друг от друга. Зощенко демонстративно поставил у входа в свою комнату маленький умывальник и начал сам стирать своё белье, чтобы не быть обязанным за это жене.
Вскоре роскошную квартиру пришлось разменять — платить за неё было нечем. Сначала переехали в «трешку» писательницы Кетлинской, потом разменялись ещё раз, чтобы выделить жилье женившемуся сыну. В итоге Зощенко оказался в крошечной комнате, обставленной лишь железной кроватью и столом. А за стеной, на «женской половине», Вера Владимировна пыталась сохранить остатки своего «Эдема», втиснув туда резную кровать и слоноподобный шкаф.
Когда не стало Сталина, литературный клуб вновь приоткрылся для Зощенко, хотя общаться с ним многие, как и прежде, побаивались. Весной 1958 года он появился на публике в последний раз — его пригласили на празднование 90-летия Максима Горького. Те, кто помнил его красивым, смуглым офицером, в ужасе отводили глаза. В президиуме сидел старик с вдавленными висками и жидкими седыми волосами. Взгляд его был пустым. Корней Чуковский, увидев друга, записал в дневнике страшные слова: «Труп. Даже странно, что говорит».
А говорил он плохо. Зощенко начал путать слова. Дома он пугал Веру странными оговорками: вместо «люминал» (снотворное) просил дать ему «линолеум». Вера сжималась от жалости и запрещала близким поправлять его. Она убеждала всех и себя, что Миша просто устал.
Незадолго до ухода Михаилу назначили пенсию. А следом пришла какая-то государственная бумага из сберкассы с требованием подтвердить его нынешние доходы. Зощенко впал в панику. Ему казалось, что это ловушка, что пенсию хотят отобрать, и он снова останется нищим. Знакомый адвокат пытался его успокоить, объяснял, что это формальность, но Зощенко уже никому не верил.
В июле 1958 года он с женой уехал на дачу в Сестрорецк. Сердце на тот момент едва работало. В последние дни к нему вернулась ясность. Он лежал, положив голову на плечо жене, как не делал этого уже десятки лет. «Как странно, Верочка, как странно… — говорил он. — Как же нелепо я жил…».
Его утешала только одна мысль, сугубо бытовая: «Верочка, теперь я за тебя спокоен. Тебе останется половина моей пенсии». Вера Владимировна, глядя на умирающего мужа, думала о своем. Ей казалось, что вот сейчас, когда он так слаб и так зависим от неё, наконец-то начнется счастливая жизнь, о которой она мечтала сорок лет. Без измен, без скандалов, полная нежности. Этим надеждам не суждено было сбыться. 22 июля Михаила Зощенко не стало.
Но даже смерть не избавила его от абсурда, который преследовал писателя всю жизнь. Сценарий похорон словно написал он сам в свои лучшие годы.
Власти отказали вдове в просьбе похоронить мужа на знаменитых «Литераторских мостках» в Ленинграде. Сказали: «Не положено». Зощенко отвезли на обычное кладбище в Сестрорецке.
Во время панихиды к гробу подошел высокопоставленный партийный функционер и произнес речь, от которой собравшимся стало не по себе. Желая похвалить покойного, он воскликнул: «Зощенко был патриотом! Другой на его месте изменил бы Родине, а он — не изменил!». Кто-то тут же громко выкрикнул:
«Что же получается, товарищ оратор? По-вашему, предательство — это норма, а верность — редкая заслуга?». Началась перепалка. Следующий выступающий попытался сгладить неловкость, но только усугубил её бесконечными словами-паразитами: «Я, так сказать, не могу, так сказать, Зощенко, так сказать…». «Да заткнись ты уже!» — закричал новый голос из толпы.
Этот балаган перекрыл истошный крик вдовы. Вера Владимировна, стоявшая у гроба, вдруг закричала: «Зачитайте же телеграммы! Почему не читают телеграммы от неравнодушных?!». Опять поднялся шум и гам, самые вспыльчивые лезли в драку, гроб чуть не перевернули. Писателя провожали ровно так, как он себе это и представлял.
