— Я в душ. Сил больше нет слушать это молчание, оно звенит в ушах громче отбойного молотка. — Виктория с глухим стуком отодвинула от себя тарелку с почти нетронутым рагу, встала из-за стола и, не глядя ни на мужа, ни на свекровь, вышла из кухни.
Ее шаги прозвучали в коридоре как удары метронома, отсчитывающего последние минуты спокойствия. Щелкнул замок ванной комнаты, затем послышался шум воды — сначала резкий, бьющий в дно ванны, потом мягкий, приглушенный. Этот звук должен был стать сигналом к расслаблению, к завершению тяжелого, липкого вечера, но на кухне он сработал как стартовый пистолет.
Максим стоял у темного окна, спиной к столу. Он делал вид, что рассматривает огни вечернего города, хотя на самом деле наблюдал за отражением комнаты в черном стекле. Он видел, как Галина Петровна, его мать, до этого момента сидевшая с видом оскорбленной добродетели и вяло ковырявшая вилкой кусок мяса, мгновенно преобразилась. Исчезла сгорбленная спина, пропал страдальческий изгиб бровей. Ее тело натянулось струной, а в глазах, только что тусклых и водянистых, вспыхнул холодный, расчетливый огонь.
На белой скатерти, рядом с забытой бумажной салфеткой, лежал телефон Виктории. Черный глянцевый кирпич, хранящий в себе личную жизнь, которая так не давала покоя Галине Петровне.
Мать не повернула голову в сторону Максима. Она была уверена, что сын погружен в свои мысли или переписку в рабочем чате. Ее рука, сухая, с крупными узловатыми суставами и безупречным бордовым маникюром, скользнула по столу не как рука пожилой женщины, а как лапа паука, почуявшего вибрацию паутины. Движение было быстрым, точным и отработанным.
Максим, затаив дыхание, смотрел в отражение. Ему стало физически дурно. К горлу подкатил ком, отдающий горечью желчи. Он должен был сейчас же обернуться, рявкнуть, ударить кулаком по столу, остановить этот театр абсурда. Но его парализовало извращенное любопытство. Он хотел увидеть дно. Увидеть, насколько глубоко может пасть человек, одержимый идеей фикс.
Галина Петровна взяла телефон. Экран вспыхнул, осветив ее лицо снизу мертвенно-бледным светом, превращая морщины в глубокие расщелины. Она знала пароль. Конечно, она его знала. Вика никогда не скрывалась, вводила графический ключ при всех — простая буква «Z». Мать повторила движение пальцем с пугающей легкостью. Блокировка снялась.
Теперь она не просто смотрела — она работала. Ее палец нервно, рывками скроллил ленту мессенджера. Она не читала новости, не смотрела погоду. Она целенаправленно вгрызалась в диалоги, открывала их, пробегала глазами текст, выискивая ключевые слова, и закрывала, чтобы перейти к следующему. Это напоминало обыск. Бесцеремонный, грязный обыск в нижнем белье, когда полицейский не просто ищет улики, а получает удовольствие от унижения подозреваемого.
На лице Галины Петровны сменялась гамма эмоций: разочарование, когда переписка оказывалась рабочей, раздражение от чатов с подругами о косметике, и снова охотничий азарт. Она искала грязь. Ей нужна была грязь, чтобы оправдать свою ненависть. Ей жизненно необходимо было доказать, что выбор сына — это ошибка, что Виктория — падшая женщина, а она, мать — единственная провидица в этом доме.
Вдруг ее лицо замерло. Глаза расширились, губы растянулись в жуткой, торжествующей ухмылке. Она нашла. Или думала, что нашла. Галина Петровна приблизила экран к лицу, жадно вчитываясь в строки, словно пила долгожданную воду в пустыне.
— Ага… — вырвалось у нее. Тихий, шипящий звук, полный яда и удовлетворения. — Я так и знала.
Максим резко развернулся. Стул, который он задел бедром, с визгом проехался по плитке. Звук был резким, как выстрел.
Галина Петровна вздрогнула всем телом, но телефон не выронила. Наоборот, она вцепилась в него обеими руками, прижимая к груди, как драгоценную улику, и подняла на сына взгляд, в котором не было ни капли стыда. Там плескалось безумное торжество победителя.
— Максим, — начала она, и голос ее был тверд, лишен старческого дребезжания. — Сядь. Тебе нужно это увидеть. Прямо сейчас. Пока эта… не вышла из душа и не начала снова строить из себя невинную овечку.
Максим подошел к столу. Он двигался медленно, чувствуя, как внутри закипает холодная, белая ярость, вытесняя остатки сыновьей привязанности. Он смотрел на гаджет в руках матери как на зараженный предмет.
— Отдай телефон, — тихо произнес он. — Положи его на стол.
— Нет! — она вскочила, выставляя гаджет перед собой, как щит и меч одновременно. — Ты посмотришь! Ты прочитаешь! Вот здесь, черным по белому! «Скучаю по нашим вечерам». Это пишет какой-то Олег! Кто такой Олег, Максим? Коллега? Брат? Или тот, с кем она кувыркается, пока ты пашешь в офисе?
Максим сделал выпад и перехватил ее запястье. Кожа матери была горячей и сухой. Она сопротивлялась с неожиданной силой, пытаясь удержать экран перед его глазами.
— Ты рылась в телефоне моей жены, пока она была в душе? Ты искала компромат, чтобы нас поссорить? Мама, это подлость! Она никогда не давала повода, а ты выдумываешь любовников на ровном месте! Я больше не позволю тебе отравлять нам жизнь своим ядом. Уезжай сейчас же! — кричал муж, выхватывая гаджет из рук матери.
Телефон выскользнул из ее пальцев и оказался в руке Максима. Он тут же заблокировал экран, словно закрывая дверь в спальню, куда ворвался посторонний.
Галина Петровна отступила на шаг, потирая запястье. Ее лицо пошло красными пятнами, но она не отступала.
— Подлость? — переспросила она, и в ее голосе зазвенели металлические нотки. — Подлость — это приводить в дом шлюху и заставлять мать терпеть ее присутствие. Я спасаю тебя, дурак! Я открываю тебе глаза! А ты готов выгнать мать ради… ради этого куска мяса?
— Не смей, — Максим шагнул к ней, нависая сверху. — Не смей называть ее так. Ты перешла черту. Ты влезла в личную переписку. Это статья, мама. Это преступление. Но хуже того — это мерзость. Ты сидела здесь, ела ее еду, улыбалась, а сама ждала момента, чтобы ударить в спину.
— Я искала правду! — взвизгнула Галина Петровна, и ее маска спокойствия окончательно треснула. — И я ее нашла! Олег! Спроси ее про Олега! Спроси, что это за «вечера», по которым он скучает! Или ты боишься? Боишься узнать, что я права?
Максим сжал телефон так, что побелели костяшки. Он знал, кто такой Олег. Это был дизайнер, с которым Вика работала над проектом ресторана полгода назад. «Вечера» — это бесконечные переработки в офисе перед сдачей макета, когда они всей командой заказывали пиццу и перерисовывали чертежи до рассвета. Но объяснять это матери сейчас было бесполезно. Она не хотела объяснений. Ей нужна была война.
— Ты думаешь, забрал телефон — и стер правду? — Галина Петровна не отступила ни на сантиметр. Напротив, она подалась вперед, и ее лицо оказалось пугающе близко к лицу сына. В уголках ее рта скопилась слюна, а глаза горели фанатичным огнем инквизитора, нашедшего ведьму. — Ты можешь разбить этот экран, можешь сжечь его, но слова-то написаны! И я их запомнила, Максим. Каждую букву.
Она сделала театральную паузу, наслаждаясь моментом. Воздух на кухне стал плотным, спертым, пропитанным запахом остывшего ужина и дешевой драмы, которую устроила эта женщина.
— «Олег, спасибо за тот вечер, без тебя я бы не справилась. Ты был великолепен», — процитировала она с выражением, намеренно понижая голос на последних словах, придавая им тягучий, будуарный оттенок. — И смайлик, Максим. Смайлик с поцелуем! Ты понимаешь, что это значит? Или тебе нужно нарисовать картинку, как твоя жена «справляется» с другим мужиком, пока ты горбатишься на ипотеку?
Максим почувствовал, как кровь отливает от лица. Ему хотелось зажать уши, чтобы не слышать этот грязный, липкий голос, который опошлял всё, к чему прикасался. Он знал этот чат. Он видел его сотню раз, потому что Вика никогда не прятала телефон.
— Мама, ты больная, — выдохнул он, и в этом слове не было оскорбления, только страшная констатация факта. — Ты действительно больная. Это сообщение было отправлено три месяца назад. Олег — это ее ведущий архитектор. «Вечер» — это презентация жилого комплекса, где у Вики сломался проектор, и Олег спас ситуацию, подключив свой ноутбук. А смайлик — это обычная вежливость, которой ты, видимо, разучилась пользоваться лет двадцать назад.
— Вежливость? — Галина Петровна расхохоталась. Смех был сухим, каркающим, похожим на кашель. — О, святая простота! «Проектор сломался»! Господи, Максим, какой же ты наивный теленок. Женщины так не пишут коллегам, если между ними ничего нет. «Ты был великолепен» — это не про проектор, идиот! Это про постель! Неужели ты не чувствуешь? От нее же пахнет чужим мужиком! Я это вижу по тому, как она смотрит, как она одевается, как она вертит перед тобой хвостом, чтобы усыпить бдительность!
Она начала ходить по кухне, размахивая руками, заводясь все больше и больше. Теперь, когда плотина прорвалась, поток ее паранойи было не остановить. Она подхватывала любые, самые незначительные детали и лепила из них монструозный ком обвинений.
— А тот раз, когда она задержалась на корпоративе? — выкрикнула мать, тыча пальцем в сторону коридора, где висело пальто Виктории. — Сказала, такси долго ждала? Врала! Ей нужно было время, чтобы привести себя в порядок после кувырканий в туалете ресторана! А новые серьги? Откуда у нее деньги на такие камни? Ты скажешь — премия? Ха! Это плата за услуги, Максим! Твоя жена продает себя, а ты живешь с ней и ешь из ее рук!
Максим смотрел на мать и не узнавал ее. Где та женщина, которая читала ему сказки? Где та, что лечила его разбитые коленки? Перед ним стояло существо, съеденное изнутри ревностью и злобой. Она ненавидела Вику не за измены. Она ненавидела ее за то, что Вика была молодой, красивой и, главное, живой. За то, что Максим любил ее. И эта ненависть искажала реальность в голове Галины Петровны, превращая невинные вещи в порнографические сцены.
— Замолчи, — тихо сказал Максим, но в его голосе было столько стали, что Галина Петровна на секунду запнулась. — Не смей проецировать свою грязь на мою жену. Если ты везде видишь разврат, может, проблема в твоей голове? Ты всю жизнь подозревала отца, хотя он был святым человеком. Ты извела его своими проверками, нюхала его рубашки, рылась в карманах. Он умер от инфаркта, мама, потому что не мог больше жить в этом концлагере, который ты называла семьей. А теперь ты пришла сюда, чтобы сделать то же самое со мной?
Упоминание отца подействовало на нее как красная тряпка. Лицо Галины Петровны пошло бурыми пятнами, губы задрожали от бешенства.
— Не трогай отца! — взвизгнула она, брызгая слюной. — Твой отец был слабаком! И ты такой же! Я пыталась удержать семью! Я бдила! И если бы не я, он бы ушел к первой встречной юбке! Я вижу людей насквозь, Максим! И эту твою… я тоже вижу! Ты думаешь, я не замечаю, как она ухмыляется мне в спину? Как она переглядывается с продавцами в магазине? Она нимфоманка, Максим! Ей мало тебя! Ей нужно постоянное подтверждение, что она желанна!
Она подскочила к сыну и схватила его за рукав рубашки, дергая на себя, пытаясь заставить его поверить, разделить ее безумие.
— Послушай мать! — зашептала она жарко и страшно. — Пока не поздно. Выгони ее. Сдай анализы. Проверь счета. Ты увидишь, я права. Я всегда права. Она тебя использует. Она ждет, пока ты перепишешь на нее квартиру, а потом вышвырнет тебя, как щенка. У нее в телефоне — целая картотека мужиков! Я видела! Там не только Олег! Там Сергей, Антон… Кто эти люди? Почему ты не спрашиваешь? Почему ты молчишь?! — Галина Петровна сорвалась на визг, окончательно теряя человеческий облик. — Сергей! Антон! Это что, тоже коллеги? Или это «друзья», с которыми она ходит в кино, пока ты в командировках?
Максим устало потер переносицу. Он знал эти имена. Сергей был прорабом, который запорол укладку плитки на объекте, и Вика ругалась с ним две недели подряд в общем чате. Антон — это её троюродный брат из Саратова, который присылал дурацкие открытки на все праздники. Но объяснять это сейчас было всё равно что пытаться тушить лесной пожар стаканом воды. Мать не слышала его. Она слышала только голос собственного страха и ущемленного эго.
— Мама, Сергей — это прораб, — сказал он безжизненным голосом, чувствуя, как внутри нарастает тошнота от абсурдности происходящего. — А Антон — её брат. Ты видела его на нашей свадьбе. Он танцевал с тобой лезгинку. Ты забыла?
— Брат! — фыркнула она, отмахиваясь от фактов, как от назойливых мух. В её глазах плескалось безумие человека, который подогнал ответ под задачу и теперь не потерпит возражений. — Все они братья, пока муж не видит. Ты ищешь ей оправдания, Максим! Ты цепляешься за любую соломинку, лишь бы не признавать очевидного: я единственная женщина в этом мире, которая тебя по-настоящему любит и желает добра. А она… она просто паразитирует на твоей доброте.
Она вдруг резко сменила тактику. Агрессия уступила место липкой, вкрадчивой интонации, от которой по спине Максима пробежал холодок. Галина Петровна подошла вплотную, заглядывая сыну в глаза снизу вверх, и её голос стал похож на сладкую патоку, смешанную с ядом.
— Сынок, посмотри на меня. Я же вижу, как ты осунулся. У тебя круги под глазами. Ты несчастлив. Я чувствую это материнским сердцем. Эта квартира, этот ремонт, эти её претензии… Она высасывает из тебя жизнь. Брось её. Пойдём домой. Я приготовлю тебе борщ, мы сядем, поговорим, как раньше. Без этой грязи. Без этих чужих, лживых людей.
Максима передернуло. В этом «пойдём домой» было что-то могильное. Она звала его не в уютное прошлое, а в душный кокон, где время остановилось, где нет места ничему живому, кроме её удушающей заботы. Он вдруг отчетливо понял: она не ревнует его к Вике как к женщине. Она ревнует его к жизни. Она хочет, чтобы он остался вечным ребёнком, привязанным к её юбке, беспомощным и зависимым, чтобы питаться его энергией.
— Мой дом здесь, мама, — твердо произнёс он, отступая на шаг, чтобы разорвать эту тягостную физическую близость. — И я счастлив. Был счастлив. Пока ты не пришла и не начала выливать помои на мой стол.
Лицо Галины Петровны снова окаменело. Жалость исчезла мгновенно, словно выключили свет, уступив место холодной ярости отвергнутого божества.
— Ах, вот как… — прошипела она, сужая глаза. — Счастлив, значит? В грязи? В обмане? Ну что ж… Тогда наслаждайся. Но когда она принесёт в подоле от очередного «Олега», не приползай ко мне. Я тебя предупреждала.
В этот момент шум воды за стеной стих. Гул труб прекратился, и на кухню опустилась звенящая тишина, в которой тяжёлое, сиплое дыхание матери казалось грохотом. Щелкнул замок. Этот сухой металлический звук прозвучал как гонг, объявляющий начало следующего раунда, но Максим уже знал: этот раунд будет последним. Он больше не мог быть зрителем в этом театре абсурда. Он чувствовал, как за его спиной открывается дверь, и в коридор выходит та, кого сейчас поливали грязью.
Дверь ванной комнаты открылась, выпустив в душный, пропитанный ядом коридор облако влажного пара и аромат лавандового геля для душа. Этот запах — свежий, чистый, домашний — ударил по обонянию Максима резким контрастом с той гнилью, которую только что извергала его мать. Виктория вышла, вытирая волосы пушистым полотенцем. На ней был махровый халат, лицо раскраснелось от горячей воды, а в глазах светилось то расслабленное спокойствие, которое бывает у человека, смывшего с себя усталость рабочего дня и готового к уютному вечеру.
Она еще не знала. Она улыбнулась, собираясь что-то сказать, но улыбка сползла с ее лица, как талое мороженое, стоило ей увидеть мизансцену на кухне. Максим, бледный, с побелевшими губами, сжимающий ее телефон как гранату с выдернутой чекой. И Галина Петровна — взъерошенная, с красными пятнами на шее, похожая на безумную птицу, готовую клюнуть в глаз.
— А вот и она! — голос свекрови не был похож на человеческий, это был скрежет металла по стеклу. — Явилась, не запылилась. Ну что, смыла с себя следы? Долго терлась, небось, кожу до дыр содрала, чтобы мужем не пахло?
Виктория замерла. Полотенце застыло в ее руках. Она перевела взгляд с искаженного злобой лица свекрови на мужа, потом на свой телефон в его руке. Понимание пришло мгновенно, и оно было страшным. В ее глазах не было слез, не было испуга. Там появилась брезгливость — такая, с какой смотрят на раздавленного таракана.
— Ты дал ей мой телефон? — спросила она тихо, обращаясь только к мужу. — Или она сама взяла, пока ты изображал мебель?
— Она взломала пароль, — хрипло ответил Максим, чувствуя, как стыд сжигает его изнутри. — Она искала Олега. И нашла.
Галина Петровна шагнула к невестке, сокращая дистанцию до неприличного минимума. Она втягивала носом воздух, демонстративно принюхиваясь к влажным волосам Виктории.
— Не строй из себя невинность! — выплюнула она. — Я все видела! «Ты был великолепен», да? Это ты так рабочие вопросы решаешь? Через койку? Посмотри на себя! Ты же даже халат запахнула так, чтобы все вываливалось! Думаешь, я не вижу, как ты на него смотришь? Ты — дешевка, которую мой сын подобрал по глупости, а ты теперь сосешь из него деньги и крутишь романы за его спиной!
Виктория не отшатнулась. Она выпрямилась, став, казалось, выше ростом, и посмотрела на свекровь сверху вниз с ледяным спокойствием.
— Галина Петровна, если вы судите всех по себе, это не значит, что весь мир — бордель, — произнесла она четко, чеканя каждое слово. — Я знаю про ваши похождения в молодости. Максим рассказывал. Видимо, страх, что кто-то поступит так же, как вы когда-то, не дает вам спать?
Это был удар наотмашь. Свекровь захлебнулась воздухом, ее рот открылся и закрылся, как у рыбы.
— Ах ты тварь… — просипела она, поднимая руку, чтобы указать на дверь, но Максим перехватил эту руку в полете.
Он встал между ними — живой стеной, отделяющей настоящее от гнилого прошлого. Он больше не был тем мальчиком, который боялся маминого крика. Сейчас он смотрел на женщину, родившую его, и видел в ней причину всех своих неврозов, всех своих неудач, всех тех лет, когда он чувствовал себя ничтожеством.
— Хватит! — рявкнул он так, что посуда в шкафу звякнула. — Закрой рот, мама. Просто закрой свой грязный рот. Ты думаешь, я защищаю Вику? Нет, я защищаю нас от тебя. Ты ведь это делаешь не потому, что беспокоишься обо мне. Ты делаешь это, потому что ты — вампир. Тебе физически больно видеть, когда кто-то счастлив без твоего разрешения.
Он отпустил ее руку, оттолкнув от себя с силой, граничащей с грубостью.
— Вспомни Лену, — продолжил Максим, наступая на мать. — Мне было двадцать два. Она была чудесной девушкой. Что ты сделала? Ты рылась в ее сумке, нашла таблетки от головы и устроила истерику, что она наркоманка. Ты звонила ее родителям по ночам. Ты довела ее до нервного срыва, и она сбежала. А Катя? Ты сказала ей, что у нас в роду шизофрения, чтобы она побоялась рожать от меня детей. Я молчал. Я терпел. Я думал: «Мама просто сложная, мама хочет добра».
— Я спасала тебя! — взвизгнула Галина Петровна, пятясь к холодильнику. — Они все были тебе не пара! Они хотели только прописки!
— Замолчи! — Максим ударил ладонью по столу. — Ты не спасала. Ты жрала меня. Ты уничтожала мою жизнь, чтобы я остался при тебе, как ручная собачонка. Ты свела отца в могилу своей ревностью. Я помню, как ты нюхала его пиджаки. Я помню, как ты заставляла меня, десятилетнего пацана, следить за ним, когда он шел в гараж. «Посмотри, с кем папа разговаривает». Ты сделала меня соучастником своего безумия. Отец умер не от сердца. Он умер от того, что ты высосала из него всю радость жизни. Ты задушила его своей паранойей. И теперь ты пришла сюда, в мой дом, к моей жене, с тем же самым удавкой?
Галина Петровна прижалась спиной к холодному металлу холодильника. Ее лицо посерело, маска агрессора сползла, обнажив жалкую, испуганную старуху, которая вдруг осознала, что ее главное оружие — материнский авторитет — больше не стреляет.
— Сынок… — прошептала она, и в ее голосе впервые прозвучали не командные нотки, а страх. — Ты что такое говоришь? Я же мать… Я же жизнь на тебя положила…
— Ты не жизнь положила, — жестко отрезал Максим. — Ты вложила инвестиции и теперь требуешь дивидендов в виде моего полного подчинения. Но этот актив больше не приносит прибыли, мама. Ты назвала мою жену шлюхой. Ты влезла в ее личное пространство. Ты попыталась смешать с грязью единственного человека, который делает меня счастливым. Ты не мать сейчас. Ты — враг. Враг, который пробрался в тыл под белым флагом.
Виктория стояла у дверного косяка, скрестив руки на груди. Она не вмешивалась. Она понимала, что это не ее битва. Это был нарыв, который зрел тридцать лет, и сейчас он наконец-то лопнул. Она видела, как тяжело даются Максиму эти слова, как дрожат его пальцы, но не от слабости, а от колоссального напряжения воли. Он отсекал пуповину. Ржавым, тупым ножом, по живому, без анестезии.
— Ты видишь в телефоне измену, потому что твой собственный мир состоит из лжи, — голос Максима стал тише, но от этого еще страшнее. — Ты никогда не любила отца. Ты владела им. И ты никогда не любила меня. Ты любила свое отражение во мне. Но зеркало разбилось, мама. Смотреть больше некуда.
Галина Петровна попыталась выпрямиться, попыталась натянуть на себя привычную маску оскорбленного величия, но у нее ничего не вышло. Ее трясло.
— Ты пожалеешь, — прошипела она, пытаясь вернуть контроль, но это была лишь агония. — Ты приползешь ко мне, когда она выкинет тебя на улицу. Но будет поздно.
— Нет, мама, — Максим покачал головой с пугающим спокойствием. — Поздно уже сейчас. Для тебя.
— Одевайся.
Это слово упало в пространство кухни тяжелым булыжником, окончательно раздробив остатки семейной иерархии. Максим не ждал ответа. Он развернулся и вышел в коридор, его шаги были твердыми, лишенными той суетливости, которая обычно сопровождала визиты матери. Раньше он бегал вокруг нее, предлагая тапочки, чай, подушку под спину. Сейчас он шел, как конвоир.
Галина Петровна осталась стоять у холодильника. На секунду в ее глазах мелькнула паника — настоящая, животная паника загнанного зверя, осознавшего, что клетка открыта, но за ней не свобода, а пустота. Она перевела взгляд на Викторию, ища хоть каплю сочувствия или хотя бы злорадства, за которое можно было бы зацепиться, чтобы разжечь новый виток скандала. Но лицо невестки было непроницаемым, как мраморная плита. Виктория не смотрела на свекровь как на соперницу. Она смотрела на нее как на пустое место. И это равнодушие жалило больнее любых оскорблений.
Свекровь дернулась, поправила блузку нервным движением и, вздернув подбородок, двинулась в прихожую. Она шла медленно, стараясь сохранить остатки достоинства, но ее ноги предательски дрожали.
В коридоре Максим уже снял с вешалки ее пальто — тяжелое, кашемировое, пахнущее ее резкими, сладковатыми духами, которые всегда вызывали у него головную боль. Он не подал его галантно, как делал всегда. Он просто держал его на вытянутой руке, как улику, как грязную ветошь, от которой нужно скорее избавиться.
— Ты выгоняешь мать в ночь? — спросила Галина Петровна, останавливаясь перед ним. В ее голосе больше не было визга, только ядовитая горечь. — Из-за чего? Из-за того, что я хотела уберечь тебя от ошибки? Ты променял родную кровь на чужую женщину, которая забудет твое имя через месяц после развода.
— Я вызвал такси, — сухо ответил Максим, игнорируя ее выпад. — Машина будет через три минуты. Номер 452. Выходи.
Галина Петровна медленно продела руки в рукава. Каждое ее движение было пропитано театральным трагизмом, рассчитанным на зрителя, который уже покинул зал. Она застегивала пуговицы дрожащими пальцами, и Максим видел, как пульсирует жилка на ее шее. Ему не было жаль ее. Внутри него выжженная пустыня сменилась ледяным спокойствием хирурга, ампутирующего гангренозную конечность. Боли не было. Был только холод.
Она взяла свою сумку с тумбочки, судорожно сжала ручки. Потом повернулась к Виктории, которая вышла в коридор и встала рядом с мужем, плечом к плечу. Эта немая демонстрация единства привела Галину Петровну в бешенство. Ее лицо перекосило, губы растянулись в злой ухмылке.
— Ты думаешь, ты победила? — прошипела она, глядя прямо в глаза невестке. — Думаешь, теперь заживете долго и счастливо? Глупая девочка. Ты не знаешь, кого пригрела. Он же поломанный. Я его ломала тридцать лет, лепила под себя. В нем нет стержня, Вика. Как только пройдет первая эйфория от твоего «бунта», он начнет искать новую мамочку. И он превратит твою жизнь в ад, потому что он — мой сын. В нем моя кровь, мои гены, моя отрава. Ты будешь проклинать этот день, помяни мое слово.
Виктория молчала. Она даже не моргнула.
Максим открыл входную дверь. Холодный воздух с лестничной площадки ворвался в квартиру, разбавляя удушливую атмосферу скандала.
— Уходи, — сказал он. Не громко. Не грубо. Окончательно.
Галина Петровна шагнула за порог. Она остановилась на коврике, в желтом свете подъездной лампы, которая делала ее лицо похожим на старую восковую маску. Она обернулась. В этот момент она не была похожа на мать. Это была ведьма из страшных сказок, которую изгоняют из деревни.
— У меня больше нет сына, — выплюнула она. — Для меня ты умер сегодня. Не смей приходить на мои похороны. Я проклинаю тот день, когда решила тебя оставить, а не сделала аборт, как советовал твой отец. Он знал, что из тебя вырастет такое же ничтожество.
Слова повисли в воздухе, тяжелые и грязные, как комья могильной земли. Это был ее последний козырь, ядерный удар, призванный уничтожить все живое на выжженной земле их отношений. Она хотела, чтобы он запомнил ее такой — жестокой, отвергающей, убивающей само понятие материнства.
Максим посмотрел на нее долгим, изучающим взглядом. В его глазах не отразилось боли. Только усталое понимание того, что он жил с чудовищем всю свою жизнь, и только сейчас набрался смелости признать это.
— Прощай, Галина Петровна, — произнес он чужим, деревянным голосом.
Он не стал дожидаться, пока она уйдет к лифту. Он просто начал закрывать дверь. Медленно, неумолимо отрезая ее от своего мира. Он видел, как ее рот открылся для нового проклятия, но щелчок замка оборвал звук.
Два оборота ключа. Щелчок ночной задвижки. Металлический лязг прозвучал как выстрел в тишине.
В квартире наступила тишина. Не звенящая, не драматичная, а плотная, ватная тишина, какая бывает после взрыва, когда уши заложило, а пыль еще не осела. Воздух все еще пах ее духами, на полу остались невидимые следы ее присутствия, но самой угрозы больше не было.
Максим стоял лицом к двери, уперевшись лбом в холодный металл. Его руки, до этого сжатые в кулаки, разжались и безвольно повисли вдоль тела. Его трясло мелкой, противной дрожью — отходняк после адреналинового шторма. Он чувствовал себя не победителем, а выжившим в катастрофе.
Виктория подошла сзади. Она не стала его обнимать, не стала говорить глупостей вроде «все будет хорошо» или «ты правильно поступил». Она просто положила ладонь ему на спину, между лопаток. Теплая, живая тяжесть ее руки была единственным якорем, удерживающим его в реальности.
— Она права в одном, — глухо сказал Максим, не оборачиваясь. — Я поломанный. Я не знаю, как жить без этого вечного надзора. Я не знаю, кто я, когда не пытаюсь заслужить ее одобрение.
— Мы починим, — просто ответила Виктория. Ее голос был ровным, без розовых соплей и лишнего пафоса. — Главное, что теперь мы одни. И в этом доме больше нет шпионов.
Максим отстранился от двери и повернулся к жене. Он посмотрел на телефон, который все еще сжимал в руке — черный пластиковый ящик Пандоры, с которого все началось. Он положил его на тумбочку, рядом с ключами.
— Чай? — спросил он. Это было самое обычное слово, но сейчас оно звучало как предложение начать новую жизнь.
— С коньяком, — кивнула Виктория, направляясь в кухню.
Они шли по коридору своей квартиры, которая впервые за много лет стала по-настоящему их крепостью. За дверью, где-то внизу, хлопнула дверь такси, увозя прошлое в темноту города, но никто из них не подошел к окну, чтобы проводить его взглядом…
