Чемодан стоял посреди комнаты с вечера. Тёмно-зелёный, с блестящими замочками, он олицетворял собой всё то, чего Катя ждала уже несколько месяцев — свободу. Пусть и временную, пусть и на несколько дней, но свободу.
Она складывала вещи медленно, с удовольствием, будто совершала какой-то ритуал. Вот тонкий шарф цвета морской волны — для прогулки по набережной Невы. Вот платье с мелкими цветами — для ресторана, где они с Колей сядут у окна, и она закажет что-нибудь, в названии чего она так и не сможет разобраться, и они оба будут смеяться. Вот книга, которую она так и не открыла за последние месяцы, потому что в квартире Тамары Викторовны всегда было слишком шумно, слишком много советов, слишком много всего.
Катя застегнула молнию на боковом кармашке и позволила себе улыбнуться.
Петербург. Она не была там с самого детства, когда родители возили её смотреть на белые ночи. Тогда ей было лет семь, и она запомнила только ощущение — невозможное, почти сказочное — небо не темнеет и ночь не наступает так, что можно идти и идти вдоль воды, и никто не скажет, что пора домой.
Сейчас ей нужно было именно это. Чтобы никто не говорил, что пора. Что суп стоит на плите. Что окно открыто и сквозняк. Что молодым надо думать о детях, а не о карьере. Что Коленька в детстве не любил солёное, а значит, и сейчас, наверное, не любит.
Тамара Викторовна никогда не делала ничего специально. Катя это понимала. Свекровь была из тех людей, которые искренне убеждены, что забота не нуждается в приглашении. Что если ты живёшь в чьём-то доме, ешь за чьим-то столом, то и жизнь твоя в каком-то смысле общая. Она не лезла с плохими намерениями. Она лезла с хорошими, и это было во много раз хуже.
Катя закрыла чемодан и вышла в коридор.
И вот тут всё рухнуло.
Тамара Викторовна стояла у своей комнаты с большой сумкой. Старой, клетчатой, из тех, что в народе называют «мечта челнока. Свекровь укладывала в неё что-то с деловым и сосредоточенным видом — лекарства, тапочки, термос.
Катя остановилась.
— Тамара Викторовна, — сказала она тихо, — вы куда-то едете?
Свекровь подняла голову и улыбнулась той своей улыбкой — широкой, тёплой, совершенно искренней:
— Так с вами же, Катенька! Коля сказал, вы меня берёте. Я так обрадовалась — я же Петербург обожаю, там же такая красота, там же Эрмитаж, там же…
Катя уже не слышала. Она развернулась и пошла в комнату.
Коля сидел на кровати с телефоном. Увидел её лицо — и телефон опустил.
— Куда собирается твоя мать? — спросила Катя.
Голос у неё был странный. Слишком спокойный. Она сама это слышала и понимала, что это плохой знак.
— Кать, вот только не начинай…
— Я не начинаю, Коля. Я спрашиваю. Куда. Собирается. Твоя. Мать.
Он поставил телефон на тумбочку. Провёл рукой по волосам — жест, который Катя знала наизусть, жест человека, который уже проиграл и сам это знает.
— Она очень хотела. Ты же знаешь, как она любит Петербург. Я ей сказал, что мы едем, и она так загорелась… Ну что я, должен был ей в лицо сказать — нет, мама, ты не едешь?
— Да! — сказала Катя. — Именно это ты и должен был ей сказать.
— Кать…
— Коля, ты купил билеты на мой день рождения. Мой день рождения, понимаешь? Я ждала этой поездки как… я не знаю, как чего. Я вещи сложила ещё неделю назад. Я смотрела, где мы будем жить, что посмотрим, куда пойдём. Я мечтала, что мы хотя бы несколько дней побудем вдвоём, без…
Она замолчала.
— Без чего? — спросил он, и в голосе у него появилась та самая интонация — слегка обиженная, слегка защитная — которая в последнее время бесила её больше всего.
— Ты прекрасно знаешь без чего.
— Мама — она просто мама. Она ничего плохого не делает.
— Коля! — Катя почувствовала, как ломаетсяя, какая-то тонкая перегородка, которую она удерживала слишком долго. — Я хотела хотя бы свой день рождения провести без твоей мамаши, а ты её тащишь вместе с нами в Петербург?!
Она сама не заметила, как повысила голос. Коля вскочил с кровати:
— Тише, она услышит!
— Пусть слышит!
— Катя, ну что ты как ребёнок…
— Я как ребёнок?! Я как ребёнок, Коля?! Мы живём с твоей матерью уже столько времени, что я забыла, что значит зайти на кухню и не получить комментарий к тому, что я готовлю! Я не могу поговорить с тобой, не могу поспорить, не могу просто помолчать — потому что она всегда здесь, она всегда рядом, она всегда с советом! И я терплю, Коля, я терплю, потому что понимаю — нам нужны деньги, нам нужна квартира, это временно. Но я думала, что хотя бы эти несколько дней…
Голос у неё сорвался.
— Хотя бы эти несколько дней будут моими.
В дверях стояла Тамара Викторовна.
Катя не слышала, как она подошла. Свекровь стояла в проёме — невысокая, в домашнем халате и смотрела на Катю. Лицо у неё было такое, что у Кати на секунду сжалось сердце: не обиженное, не злое — растерянное. Как у человека, которому только что сообщили что-то, что полностью меняет картину мира, которую он считал верной.
— Катенька, — сказала она. — Я… я не знала.
— Мама, — Коля шагнул к ней, — всё нормально, мы просто…
— Нет, Коленька, — Тамара Викторовна подняла руку. — Я слышала. Я слышала, что она говорит.
Она посмотрела на Катю долгим взглядом, и Катя вдруг поняла: свекровь не притворяется. Она действительно не знала. Всё это время, все эти месяцы — она не знала. Она думала, что у них семья. Дружная семья, где всем хорошо и все друг другу рады.
— Я думала, мы — семья, — сказала Тамара Викторовна, и в голосе у неё задрожало что-то, — что мы вместе. Что вам не мешает…
— Мешает, — сказала Катя. Тихо, но твёрдо.
Тамара Викторовна опустила сумку на пол. Потом медленно, тяжело — не демонстративно, а именно тяжело, как человек, у которого вдруг кончились силы стоять — опустилась на стул у стены.
— Значит, я всё это время вам мешала.
— Мама, ну что ты, — Коля растерянно смотрел то на мать, то на жену, — Катя имела в виду не то…
— Я имела в виду именно то, — сказала Катя.
— Я уйду из вашей жизни, — сказала Тамара Викторовна, и на глазах у неё показались слёзы.
И тут Катю прорвало окончательно — не от злости, а от чего-то другого, от накопившегося, от усталости, от того, что этот разговор шёл не так, как надо, и никогда не шёл бы так, как надо:
— Не надо мне этого театра! Не надо слёз и не надо «уйду из вашей жизни»! Просто… просто мне нужно было несколько дней. Несколько дней, Тамара Викторовна. Это не так много.
— Кать, — Коля взял её за руку, — успокойся.
Она вырвала руку.
— Я никуда не еду, — сказала она.
— Что?
— Я не еду. Езжайте вдвоём. С мамой. В Петербург. Смотрите Эрмитаж.
— Катя, уже куплены билеты, там оплачена гостиница…
— Мне жаль про деньги. Но если этот спектакль не закончится прямо сейчас, я вообще уйду. Прямо сейчас. К Ленке, к маме, к кому угодно. Мне надо побыть одной.
— В свой день рождения? — растерянно спросил Коля.
— Да. В свой день рождения. Одной.
Она прошла мимо него, мимо свекрови, которая сидела на стуле и промокала глаза уголком халата, вышла в коридор и закрылась в ванной.
За дверью было тихо. Потом она услышала приглушённые голоса — Колин и Тамары Викторовны, быстрый полушёпот, обрывки фраз. Потом — тишина.
Катя открыла кран с холодной водой и постаралась привести себя в порядок.
Они уехали утром.
Коля постоял в дверях спальни, потом тихо сказал:
— Я позвоню тебе из поезда.
Она не ответила.
Хлопнула входная дверь. Потом — тишина.
Катя лежала и смотрела в потолок. Потолок был чужой — это был не её потолок, не её комната, не её квартира. Здесь всё было Тамары Викторовны: и обои в мелкий цветочек, и коврик у кровати, и шторы, которые не пропускали утренний свет. Катя никогда не думала заменить эти шторы — не потому что они ей нравились, а потому что это было бессмысленно. Разве перевешивают шторы в гостиничном номере?
Она встала.
В квартире было непривычно тихо. Вообще тихо — но не так тихо, как бывает ранним утром, когда все ещё спят, а тишина была настоящей, полной тишиной отсутствия.
Катя прошла на кухню. Поставила чайник. Пока он грелся, стояла у окна и смотрела на улицу — серую, совсем не праздничную.
День рождения.
Она попыталась вспомнить, когда последний раз её день рождения был таким, каким ей хотелось. Наверное, лет в двенадцать. Тогда всё было просто: торт, свечки, подружки, и главное желание — велосипед, который она загадала и который таки получила. С тех пор что-то начало усложняться. Потом появился Коля.
Коля.
Катя налила чай и села за стол.
Она думала о нём. Не со злостью — злость куда-то ушла за ночь, осела на дно, как муть в стакане с водой. Она думала с той холодной отчётливостью, которая приходит, когда наконец-то перестаёшь кричать и начинаешь слышать.
Коля был хорошим человеком. Она в это верила. Он был добрым, он был надёжным — в том смысле, что если он сказал, то сделает, если взялся, то не бросит. Он любил её — по-своему, неловко, с этой своей манерой дарить подарки заранее, потому что не умеет держать секреты. Он смешил её. Когда-то она не могла без него засыпать.
Но он не умел говорить «нет» матери.
Или не хотел. Катя всё никак не могла решить для себя, что хуже.
Потому что «не умеет» — это можно объяснить, с этим можно работать, это можно понять. Но «не хочет»… Если он не хочет — значит, где-то в иерархии его жизни Тамара Викторовна стоит выше. Не потому что он её больше любит. А потому что с Катей проще. Катя поймёт. Катя потерпит. Катя никуда не денется.
Она отпила чай.
Он думал, что она никуда не денется. И она, если быть честной, всё время давала ему именно это ощущение. Терпела. Замолкала. Убирала обиду внутрь, как убирают в ящик стола то, с чем не знаешь что делать.
До вчерашнего вечера.
Катя встала, взяла чашку и прошла в комнату — ту, где стоял её чемодан. Он так и остался стоять посреди комнаты. Тёмно-зелёный. С шарфом цвета морской волны внутри и платьем для ресторана, которое она теперь неизвестно когда наденет.
Нужен ли ей этот брак?
Вопрос возник сам собой. Просто лёг на дно тишины, как камень в воду, и Катя почувствовала, как расходятся от него круги — тихие, неторопливые.
Она не знала ответа.
Это было само по себе страшно — не знать. Раньше она всегда знала. Раньше, если бы кто-нибудь спросил её об этом, она бы возмутилась: конечно нужен, что за вопрос. Но сейчас она сидела в чужой комнате в свой день рождения, одна, и честный ответ не приходил.
Не потому что она не любила Колю.
А потому что она не понимала, как долго ещё сможет любить его вот так — со всем этим, внутри всего этого. В квартире с чужими шторами, на кухне с чужими советами, в жизни, где у неё нет даже своих праздников.
Телефон лежал рядом. Коля не позвонил из поезда.
Или позвонил, пока она не слышала. Она посмотрела — нет, не позвонил. Написал только короткое сообщение: «Едем. Прости.»
Она смотрела на эти два слова долго.
Прости.
Он написал «прости» — и поехал. И это тоже было очень точным, очень точным портретом их жизни. Он просил прощения — и делал то же самое. Он видел, что ей больно, — и выбирал не причинять боль матери. И потому, что деньги пропадут. Не потому что он злой. А потому что так проще.
Катя положила телефон.
За окном шёл снег. Мелкий, неуверенный, февральский снег, который не знает — лечь или растаять. Катя смотрела на него и думала, что в Петербурге сейчас, наверное, тоже идёт снег. Там Коля и Тамара Викторовна едут в поезде, и свекровь, наверное, уже достала термос и бутерброды, и Коля смотрит в окно и, возможно, думает о Кате, а возможно — нет, потому что мама рядом и мама говорит, и это требует внимания.
Катя не знала, плакать ей или нет.
Слёз почему-то не было. Была усталость — глубокая, тихая, та, что не проходит после одной ночи.
Она встала. Подошла к окну. Прижалась лбом к холодному стеклу и стояла так — долго, пока холод не начал ломить лоб.
Потом отошла.
Достала телефон и написала подруге Ленке: «Ты сегодня свободна?»
Ответ пришёл через минуту: «Да, а что? С днём рождения, кстати!!!! Что случилось?»
Катя улыбнулась. Неожиданно для себя — слабо, но всё же улыбнулась.
«Расскажу при встрече. Приедешь?»
«Уже собираюсь. Торт купить?»
«Купи.»
Она убрала телефон и пошла умываться. В зеркале было лицо человека, который не выспался и много думал. Но в этом лице было что-то, чего не было давно — что-то жёсткое и тихое одновременно, как бывает у людей, которые наконец-то задали себе правильный вопрос.
Она не знала ответа.
Катя набрала воды в ладони, умылась и посмотрела на себя ещё раз.
— С днём рождения, — сказала она своему отражению.
И впервые за весь этот долгий, странный, совсем не такой, каким должен был быть день — ей не захотелось плакать.
