Валентина Петровна готовилась к своему дню рождения с таким воодушевлением, какого от неё не видели давно. Она составляла списки гостей, звонила подружкам, доставала из серванта парадную скатерть с вышитыми маргаритками, которую всегда берегла для особых случаев. Дочь Марина наблюдала за этой суетой с лёгким удивлением: мать обычно отмахивалась от собственных дней рождения, говорила, что в её возрасте считать года — только расстраиваться.
— Мам, ты чего так разошлась? — спросила Марина, когда позвонила узнать, нужна ли помощь.
— Хочу людей повидать, — ответила Валентина Петровна тоном, не допускающим уточняющих вопросов. — Жизнь короткая, надо радоваться.
Это было правдой лишь отчасти. Всей правды Марина не знала.
Вся правда заключалась в том, что недели за три до юбилея Валентина Петровна сидела на кухне у своей лучшей подруги и они вместе листали какой-то туристический сайт. Турция светилась с экрана синим морем, белыми отелями, бесконечными шведскими столами. Подруга мечтательно вздыхала. Валентина Петровна считала в уме.
— Нас трое, — сказала подруга. — Я, ты и Машка. Если скинуться, то вполне по деньгам.
— Вполне, — согласилась Валентина Петровна, хотя у неё на тот момент была только пенсия и небольшая заначка, которой категорически не хватало.
Просить у детей она не собиралась. Вернее — не могла. Сын Дима и его жена Оля тянули ипотеку, растили двух детей, жили в постоянном режиме экономии. Валентина Петровна это знала и понимала: попроси она денег на Турцию, Дима бы покраснел, начал оправдываться, и оба они почувствовали бы себя виноватыми. Этого она не хотела.
Марина с мужем жила получше, но и у них были кредиты, ремонт, какие-то вечные расходы.
И тогда Валентина Петровна придумала.
Идея пришла неожиданно. Она устроит день рождения. Соберёт людей. Накроет стол — она умела это делать хорошо, и ей нравилось готовить. А потом, уже за столом, попросит гостей скинуться. Не на подарки — нет, подарков она специально просить не будет, скажет: ничего не несите, мне ничего не нужно. Но деньги — это другое. Деньги — это складчина. Почти традиция.
С каждого — посильная сумма. А с Оли — больше, потому что Оля зарабатывает хорошо. Все об этом знали: Оля работала в какой-то компании на приличной должности, получала раза в два больше среднего, ездила на приличной машине. Валентина Петровна не завидовала — нет, она уважала, что невестка умеет зарабатывать. Просто считала, что с тех, кому дано больше, и спрос больше. Это казалось ей справедливым.
Оля узнала о дне рождения свекрови в начале октября — позвонил Дима и сказал, что мать зовёт всех в субботу.
— Она сказала, ничего не покупать, — добавил он. — Придём просто так, поедим, пообщаемся.
— Хорошо, — ответила Оля.
Она не испытывала к свекрови ни особой теплоты, ни особой неприязни. Валентина Петровна была женщиной сложной — умной, но с характером, любящей, но умеющей задеть словом именно туда, куда больнее. За восемь лет брака Оля научилась держать с ней ровную дистанцию: не слишком близко, не слишком далеко. Они вежливо разговаривали, иногда вместе готовили, на праздниках сидели рядом и улыбались. Этого было достаточно.
В субботу они приехали впятером: Дима, Оля и трое детей — старший Миша, которому исполнилось семь, и близняшки Катя с Соней, которым было по четыре. Дети сразу побежали к деду — муж Валентины Юрий Алексеевич был добродушным человеком, обожал внуков и всегда прятал для них конфеты в ящике трюмо.
В квартире уже собрались гости: Зинаида с мужем, Людмила — подружка матери ещё со времён техникума, — соседка Клавдия Ивановна, двоюродная сестра Валентины Петровны Рита с дочерью. Марина с мужем тоже пришли, сели в углу дивана, переглядывались.
Стол был накрыт действительно хорошо. Валентина Петровна умела готовить — это Оля признавала без всяких оговорок. Холодец, который дрожал и переливался, как янтарь. Фаршированные яйца с красной икрой. Мясной рулет, нарезанный тонкими кружками. Салаты, маринованные грибочки, домашние соленья. Это всё требовало времени и сил, и сделано было с любовью — это тоже чувствовалось.
Сидели долго. Говорили о разном. Юрий Алексеевич рассказывал что-то про дачу, Зинаида жаловалась на внуков, Клавдия Ивановна переспрашивала каждое второе слово — слух у неё стал совсем плохой. Дети носились между комнатами, пока Миша не упал и не расплакался — Дима взял его на колени, успокоил, дал телефон.
Оля пила красное вино, ела мясной рулет и думала о работе — завтра нужно было дописать отчёт, который она отложила на выходные. Ничего тревожного она не чувствовала. День рождения как день рождения.
Потом Валентина Петровна ушла на кухню и вернулась с тортом. Торт был красивый — с розочками из крема, с надписью золотыми буквами. Все захлопали. Свечи зажгли, задули, загадали — или сделали вид, что загадали, желания. Разрезали.
И вот тогда, когда тарелки с тортом уже стояли перед каждым и вилочки уже были подняты, Валентина Петровна кашлянула и сказала:
— Ну, раз мы уже добрались до десерта, самое время для подарков.
Все немного занервничали. Именниница настаивала не том, чтобы ей не дарили ничего. Но Валентина Петровна подняла руку.
— Я вас предупреждала ничего не дарить, кроме цветов. Вы и не подарили, молодцы. Но раз уж собрались все вместе — давайте скинемся. У меня тут одна поездка наклёвывается, хочу съездить отдохнуть. С девочками.
Пауза получилась короткой, но очень внятной. Оля увидела, как Марина перестала жевать. Как муж Зинаиды Геннадий переставил вилку.
— С каждого по пять тысяч, — продолжила Валентина Петровна голосом ровным и будничным, как если бы она объявляла меню, — а с тебя, Оля, пятнадцать.
Она посмотрела на невестку — прямо, без смущения.
Оля не сразу поняла, что произошло. Секунду она сидела и обрабатывала услышанное, как компьютер обрабатывает неожиданную команду. Потом дошло.
За столом воцарилась та особая тишина, которая бывает, когда все всё поняли, но никто не знает, что делать первым.
Геннадий — муж Зинаиды, мужчина флегматичный и немногословный — полез во внутренний карман пиджака. Зинаида смотрела в стол. Людмила с деланной улыбкой открыла сумочку. Марина что-то тихо сказала мужу, тот покачал головой. Клавдия Ивановна переспросила: «Что? Сколько?» — и ей повторили; она охнула, но тоже полезла в кошелёк.
Дима смотрел на мать. Оля смотрела на Диму.
— Мам, — сказал он. Только это слово. И больше ничего.
Валентина Петровна сделала вид, что не услышала.
Оля мягко положила вилку на край тарелки. Подумала секунду — спокойно, без злости, потому что злость сейчас была бы лишней. Потом взяла телефон, открыла приложение банка и посчитала: примерно столько, сколько съела сегодня она, Дима и дети. За еду, за вино, за торт. Это была честная сумма — не маленькая, но честная.
Она достала из кошелька наличные — как раз нужное количество — и положила на стол перед Валентиной Петровной.
— Это за ужин, — сказала она. — Вы прекрасно готовите, Валентина Петровна. Спасибо за вечер.
И встала.
— Дима, — добавила она, — нам пора. Дети устали.
Дима встал молча. Собрал детей — Миша уже клевал носом, близняшки упирались, не хотели уходить. Пока одевали их в прихожей, из комнаты не доносилось ни звука. Потом Клавдия Ивановна что-то спросила, и разговор вполголоса возобновился.
Юрий Алексеевич вышел проводить. Он ничего не сказал — только пожал Диме руку, поцеловал внуков, кивнул Оле. В его глазах было что-то тяжёлое, но он промолчал.
На лестничной клетке Дима нажал кнопку лифта и уставился в закрытые двери.
— Я не знал, — сказал он наконец.
— Я понимаю, — ответила Оля.
— Это… — он не договорил.
— Да, — согласилась она.
Больше они не говорили об этом в тот вечер.
Валентина Петровна слетала в Турцию в ноябре. Уехала на десять дней вместе с подругами, привезла финики и магниты на холодильник. Диме прислала фотографию — море, закат, три пожилые женщины в панамах, довольные и загорелые.
Дима показал фотографию Оле. Оля посмотрела, ничего не сказала.
— Ей весело, — произнёс он нейтрально.
— Хорошо, — ответила Оля так же нейтрально.
Это была их негласная договорённость: не обсуждать, не копаться, не злиться вслух. Что произошло — то произошло. Оля понимала, что Валентина Петровна не была злым человеком. Она была человеком, который очень хотел на море и нашёл способ туда попасть. Способ оказался некрасивым — но она нашла его и воплотила в жизнь.
Оля думала об этом иногда — не с горечью, а с каким-то усталым любопытством. Как человек может так устроить в голове, чтобы это казалось нормальным? Пригласить людей, накормить их, а потом предъявить счёт? И заранее решить, что невестка заплатит втрое больше остальных, просто потому что зарабатывает больше?
Может, Валентина Петровна и правда считала это справедливым. Может, убедила себя. Люди умеют убеждать себя в чём угодно, особенно когда очень хотят чего-то.
После той субботы Оля перестала сама звонить свекрови. Раньше она звонила иногда — по делу, иногда просто так, узнать, как здоровье, передать, что дети скучают. Теперь не звонила. Если Дима говорил с матерью, Оля могла передать «привет», но разговор не поддерживала. Это не было местью и не было демонстрацией. Это было просто сокращением коньактов. Так спокойнее.
Дима замечал, но не давил. Он и сам стал звонить матери реже, хотя никогда об этом прямо не говорил.
На Новый год поехали к Диминым родителям — потому что традиция, потому что дети, потому что так положено. Валентина Петровна встретила их радостно, суетилась, накрыла стол — снова хорошо, снова всё вкусно. Она рассказывала про Турцию, показывала фотографии на планшете, смеялась. Юрий Алексеевич смотрел телевизор. Дети разворачивали подарки.
Оля улыбалась, когда это было нужно. Ела, что предлагали. Поблагодарила за ужин.
О том вечере — о торте, о свечах, о сумме никто не сказал ни слова.
Как-то ей позвонила Марина. Они с Олей никогда не были особенно близки — свояченица есть свояченица, — но иногда перезванивались по делу.
— Слушай, — сказала Марина без предисловий, — ты правильно сделала тогда. На дне рождения.
Оля помолчала.
— Мы тоже не хотели платить, — продолжила Марина. — Но как-то… неловко было. Все дают, ты не даёшь — неудобно.
— Понимаю, — сказала Оля.
— Нет, ну правда. Я потом думала об этом. Нехорошо это было с её стороны. Позвать людей, накормить, а потом — давайте деньги. Это же… ну это ненормально.
— Да, — согласилась Оля просто. — Ненормально.
Пауза.
— Как вы вообще с ней сейчас? — спросила Марина.
— Нормально, — ответила Оля. — Вежливо.
Это было точное слово. Вежливо. Не холодно, не враждебно — просто с той дистанцией, которая образовалась сама собой и которую Оля не собиралась сокращать. Валентина Петровна, кажется, и не замечала разницы — или делала вид, что не замечает. Она умела делать вид.
