Контейнеры были плотно закрыты, завёрнуты в полотенце, чтобы не остыли раньше времени. Гречка с котлетами — Никита мог есть это каждый день и не жаловаться. Ещё Елена положила два мандарина и маленький кусок домашнего пирога, который испекла накануне. Упаковала всё в тканевую сумку, накинула пальто и вышла из дома в приподнятом настроении.
До его офиса было двадцать минут на метро. Елена ехала и улыбалась своим мыслям — немного глупо, как улыбаются люди, когда предвкушают что-то хорошее. Она представляла, как Никита откроет дверь кабинета, увидит её, сначала удивится, потом засмеётся. Он всегда так делал, когда она его удивляла, — сначала брови вверх, потом смех, который начинался тихо и быстро становился громким. Три года она знала этот смех наизусть.
Три года. Не самый большой срок, но Елена считала их брак из тех, что складываются правильно. Никита зарабатывал меньше неё — она бухгалтер в крупной логистической компании, стабильные девяносто пять тысяч в месяц плюс квартальные премии, он менеджер в небольшой фирме по поставкам оборудования, тысяч пятьдесят, иногда с бонусами чуть больше. Елену разница в доходах никогда особо не беспокоила. Деньги — это деньги, они есть и хорошо.
Квартира в Москве, в Строгино, досталась ей от бабушки ещё до замужества — двушка, небольшая, но своя, с видом на воду и тихим двором. Жили в ней вместе, ни о какой аренде речи не шло.
Елена думала о детях. Не навязчиво, не тревожно — просто иногда, как думают о чём-то, что обязательно будет, но ещё не сейчас. Ей тридцать один, Никите тридцать три, спешить некуда, но и ждать вечно не хочется. Они разговаривали об этом пару месяцев назад, и Никита сказал: скоро, давай ещё немного устроимся. Лена согласилась. Скоро — значит скоро.
В метро было шумно. Елена придерживала сумку с контейнерами и думала, что надо ещё заехать в магазин после, купить что-нибудь на ужин. Может, рыбу. Никита рыбу любил, если правильно приготовить.
Офис располагался в бизнес-центре на Павелецкой — стеклянное здание, рамки на входе, охранник за стойкой. Елена бывала здесь несколько раз, её помнили в лицо, пропустили без лишних вопросов. Лифт на четвёртый этаж, направо по коридору, третья дверь.
Она шла и улыбалась. Коридор был пустой — обеденный перерыв, большинство разошлись по кафешкам поблизости. Каблуки стучали по плитке. Из-за одной из дверей доносился телефонный разговор, из другой — запах чужой еды.
Дверь в кабинет Никиты была приоткрыта — сантиметров на десять, не больше. Елена уже подняла руку, чтобы постучать, и в этот момент услышала голос. Не его — женский. Тихий, но отчётливый в пустом коридоре.
Елена опустила руку.
Она заглянула в щель — не специально, просто так получилось. Просто голова чуть качнулась вперёд, и взгляд поймал то, что было внутри.
Никита стоял у окна. Рядом с ним — молодая женщина, незнакомая, тёмные волосы собраны небрежно, рука на его плече. Они целовались. Не торопливо, не украдкой — как целуются люди, которые делают это уже не первый раз и никуда не спешат.
Елена не пошевелилась.
Потом женщина отстранилась и что-то сказала — совсем тихо, почти шёпотом, но дверь была приоткрыта, и в коридоре стояла такая тишина, что слова долетели отчётливо, как в пустом зале.
— С разводом не торопись. Сначала выжми из неё всё до копейки.
Никита слушал. Кивал.
— Мне нужно ещё полгода, — сказал муж, и голос у него был спокойный, деловой, будто они обсуждали квартальный план. — За это время разберусь с документами. Квартира записана на неё, но есть варианты. Юрист знакомый смотрит.
Женщина засмеялась — негромко, довольно.
— Главное не торопиться. Она же ни о чём не подозревает?
— Ни о чём, — ответил Никита. — Вчера пирог пекла. — И тоже засмеялся.
Елена стояла в коридоре и смотрела на свои руки. В руках была сумка с контейнерами — тёплыми ещё, завёрнутыми в полотенце. Гречка с котлетами. Мандарины. Пирог.
Она сделала шаг назад. Потом ещё один. Развернулась и пошла к лифту — ровно, не торопясь, только очень аккуратно, будто несла что-то, что нельзя разбить. Охранник на выходе кивнул ей, Елена кивнула в ответ. Автоматически. Вышла на улицу.
На улице было холодно и ярко — солнце, ветер, запах выхлопов и кофе из ближайшей кофейни. Елена остановилась прямо у входа в бизнес-центр и несколько секунд просто стояла. Люди обходили её, кто-то буркнул что-то — она не слышала.
Потом нашла глазами урну у края тротуара. Подошла. Достала из сумки контейнер с гречкой, второй с котлетами, мандарины, пирог — всё опустила в урну одним движением. Сумку повесила на плечо. Вызвала такси.
Домой ехала молча. Водитель включил радио — какая-то бодрая попсовая песня. Елена смотрела в окно на Москву, которая проносилась мимо, и думала о том, что вчера вечером, пока она раскатывала тесто для пирога, Никита сидел на кухне с телефоном и смеялся над чем-то. Она ещё спросила: что там смешного? Он сказал: да мем один, ничего. И показал ей какой-то мем. Она посмотрела и засмеялась тоже.
Теперь она думала: а с кем он переписывался в тот момент?
Квартира встретила её тишиной. Елена разулась, прошла в комнату, села на диван. Не включала свет, хотя уже темнело. Просто сидела и смотрела в одну точку на стене — туда, где висела фотография с их свадьбы. Они стояли у загса, Никита держал её за руку и смотрел в камеру, Елена смотрела на него.
Три года. Она думала, что знает этого человека. Знает, как он пьёт кофе — только без сахара, терпеть не может сладкое в горячих напитках. Знает, что он боится стоматологов и никогда в этом не признается вслух. Знает, что он разговаривает во сне — иногда что-то неразборчивое, иногда целые фразы.
«Выжми из неё всё до копейки».
Елена встала с дивана. Она прошла в спальню и открыла шкаф. Достала большой чемодан — тот, что купили вместе год назад для поездки в Турцию. Раскрыла на кровати. Потом открыла его сторону шкафа и начала снимать вещи с вешалок — методично, без спешки, складывая так, как складывают, когда делают дело, а не когда торопятся или нервничают. Рубашки. Джинсы. Свитера. Носки из ящика. Всё то, что три года лежало здесь и было частью её пространства, её жизни, её утреннего пейзажа.
Второй чемодан нашёлся на антресолях. Туда пошли книги с его прикроватной тумбочки, зарядки, наушники, какие-то его мелочи с полки в ванной — бритва, гель, запасная щётка. Елена работала спокойно. Руки не дрожали. Внутри было что-то плотное и тихое — не злость, не слёзы, а что-то похожее на полную ясность, когда всё вдруг встаёт на свои места и ни одного лишнего вопроса не остаётся.
К шести вечера оба чемодана стояли у входной двери. Аккуратно, один рядом с другим. Елена окинула прихожую взглядом, убедилась, что ничего не забыла, и пошла на кухню ставить чайник.
Никита пришёл в половине восьмого. Щёлкнул замок, в прихожей зашуршала куртка — и тут же голос, удивлённый, почти весёлый:
— Лена, мы куда-то едем?
Елена вышла из кухни с кружкой в руке.
— Едешь ты, — сказала Елена. — Куда хочешь. Но здесь ты больше не живешь.
Никита смотрел на чемоданы, потом на жену. Улыбка ещё держалась на лице — по инерции, как держится свет в комнате после того, как выключили лампу.
— Подожди, это что… — начал муж.
— Я была у тебя в офисе сегодня, — сказала Елена. — В обед. Хотела сюрприз сделать, обед привезла. Дверь была приоткрыта.
Улыбка сползла окончательно.
— Ты слышала.
— Всё, — подтвердила Елена. — И про полгода. И про юриста. И про то, как ты вчера обо мне рассказывал, пока я пирог пекла.
Никита стоял и молчал несколько секунд. Потом, как это часто бывает с людьми, которых поймали и которые не умеют просто признать — нашёл другой путь.
— Слушай, ну ты же сама понимаешь, — сказал муж, и голос у него стал другим — примирительным, чуть обиженным. — Ты всегда на работе. Всегда усталая. Мы когда последний раз куда-то вместе ходили? Ты вообще замечаешь меня?
— Я замечала тебя достаточно, чтобы три года готовить на двоих, платить коммуналку и ждать ребёнка, которого ты обещал, — сказала Елена ровно. — Ты говоришь про внимание. Интересно. А когда ты объяснял своей знакомой, как переписать на себя мою квартиру, — это тоже было про внимание?
Никита открыл рот. Закрыл.
— Квартира записана на меня, Никита, — продолжила Елена. — Приобретено до брака, бабушкино наследство, никаких совместных вложений. Юрист твой знакомый, думаю, уже объяснил тебе, что здесь ловить нечего. Но на всякий случай — я тоже проконсультировалась сегодня, пока ехала домой.
— Ты уже успела, — пробормотал муж.
— У меня было время, — ответила Елена.
Никита посмотрел на чемоданы. Потом на жену. Что-то в нём, видимо, ещё надеялось, что можно переиграть ситуацию — покаяться, надавить на жалость, найти нужные слова. Лицо у него несколько секунд работало — менялось, подбирало выражение.
— Лена, ну подожди. Давай поговорим по-человечески. Мы три года вместе.
— Именно, — сказала Елена. — Три года. Я думала — вместе. Оказывается, ты думал иначе. Забирай чемоданы.
— А если я не уйду?
Елена посмотрела на мужа спокойно.
— Квартира моя. Договор о собственности в ящике стола, если хочешь освежить память. Ты можешь не уходить, но тогда этим займётся участковый. Мне несложно позвонить.
Никита смотрел на неё долго. Потом наклонился, взял один чемодан, потом второй.
— Ты пожалеешь, — сказал муж у двери. Не со злостью — скорее с тем усталым достоинством, с которым говорят люди, у которых кончились аргументы.
— Может быть, — ответила Елена. — Но не сегодня.
Дверь хлопнула.
Елена постояла в прихожей, потом подошла к замку и повернула защёлку. Прислонилась спиной к двери. За окном уже совсем стемнело, в квартире было тихо — по-настоящему тихо, без фонового присутствия другого человека, без ожидания его шагов или голоса.
Боль была. Она пришла не сразу — накатила минут через десять, когда Елена сидела на кухне и смотрела на две кружки, стоявшие рядом на полке. Просто две кружки, которые она когда-то купила парой. Боль была тупая, ноющая, как бывает, когда понимаешь, что потерял не человека — а то, что думал о нём. Образ, в который верил. Три года веры в человека, которого, оказывается, не существовало в том виде, в каком она его себе придумала.
Елена убрала одну кружку в шкаф. Вторую оставила. Налила чай.
Подруга Ирина позвонила около девяти — просто так, поболтать. Елена взяла трубку и сразу сказала:
— Ира, у меня тут кое-что произошло. Можешь говорить?
Ирина могла. И говорила с ней до полуночи.
Следующие несколько дней Елена ходила на работу, возвращалась домой, готовила ужин на одного, смотрела кино, которое давно откладывала. Никита позвонил на второй день — Елена посмотрела на экран и сбросила. На третий день пришло сообщение: «Нам надо поговорить». Елена ответила коротко: «Через юристов».
Больше он не писал.
Развод состоялся через месяц. Никита явился на слушание с видом человека, который внутренне уже всё принял, но считает нужным сохранить лицо. Попытался через своего адвоката поднять вопрос совместно нажитого имущества — мебель, техника, какие-то общие вещи.
Судья выслушала. Квартира была приобретена Еленой до регистрации брака, наследование подтверждено документально. Общей собственностью квартира не являлась. Раздел имущества свёлся к холодильнику, который купили вместе два года назад, и паре других бытовых вещей. Елена сказала: «Пусть забирает всё, мне не нужно».
Никита забрал. Приехал с каким-то приятелем на машине, погрузили. Елена в это время была на работе — намеренно. Ключ оставила у соседки с запиской, что именно можно забрать.
Вернулась домой вечером — квартира была пустовата в нескольких местах, там, где стояла техника. Но странным образом это не мешало. Скорее — наоборот.
Елена купила новый холодильник через неделю. Сама выбрала, сама заказала доставку. Небольшой, серебристый, чуть лучше прежнего. Поставщики привезли его в субботу утром, установили, ушли. Елена открыла дверцу, посмотрела на пустые полки и пошла в магазин — впервые за долгое время покупала продукты ни под кого, только то, что хотела сама.
Ирина как-то спросила — уже позже, когда всё улеглось:
— Ты не жалеешь, что так всё вышло?
Елена подумала честно, прежде чем ответить.
— О браке — жалею. О том, что вышло именно так — нет. Лучше в обед с контейнером, чем через полгода, когда он уже всё переоформил бы.
— Слушай, а этот его юрист знакомый вообще мог что-то сделать с квартирой?
— Нет, — сказала Елена. — Но они этого не знали. Они думали, что у них есть полгода и план. — Елена чуть помолчала. — Знаешь, что самое странное? Он тогда вечером пирог обсуждал. Смеялся. Я в тот момент ещё не знала ничего и тоже смеялась. — Елена покачала головой. — Вот это было по-настоящему неприятно вспоминать. Не измена даже — а вот это предательство.
Ирина помолчала.
— Зато теперь пирог только для себя.
Елена засмеялась. По-настоящему, легко.
— Именно.
В квартире сделала чуть иначе — не ремонт, просто переставила мебель, купила новые шторы, убрала то, что давно раздражало, но стояло по привычке. Повесила на стену одну большую фотографию — вид с моста в Питере, где была давно с Ириной, ещё студенткой. Всегда нравилась эта фотография, просто никак не доходили руки.
Теперь дошли.
О Никите она думала редко — не потому что старалась не думать, а просто потому что постепенно в голове освободилось место, которое раньше занимал он. Его образ, его планы, его любимая гречка, его смех с той женщиной в кабинете. Место освободилось, и туда пришло другое — новые шторы, разговоры с Ириной за ужином, утренний кофе без спешки.
Иногда она думала: если бы не тот обед, не тот приоткрытый дверной проём, не та случайная тишина в коридоре — сколько бы ещё прошло времени? Полгода, как он сам сказал? А она бы ходила, пекла пироги, мечтала о детях и верила, что у них всё хорошо.
Эта мысль не пугала. Скорее — заставляла ценить случайность.
Бывает так, что правда приходит неожиданно и в самый неподходящий момент. Но Елена давно перестала считать тот обеденный перерыв неподходящим моментом. Скорее — наоборот. Именно тогда, с тканевой сумкой в руках и запахом котлет, она получила то, что стоило гораздо больше любого сюрприза.
Возможность начать заново, пока ещё было время выбирать, как именно.
