Марина услышала звонок в дверь и не пошевелилась.
Она стояла у кухонного окна, смотрела на двор, где октябрьский ветер гонял по асфальту рыжие листья, и думала о том, что год назад она бы уже бежала открывать — торопливо, на цыпочках, с улыбкой наготове. Год назад она ещё старалась. Год назад она ещё верила, что если быть достаточно доброй, достаточно терпеливой, достаточно щедрой, то всё как-нибудь само собой наладится.
Звонок повторился. Потом ещё раз. Потом в дверь постучали — сначала вежливо, потом настойчивее.
Марина сделала глоток остывшего чая и осталась стоять у окна.
Всё началось примерно полтора года назад, когда Сергей вернулся домой с каким-то новым блеском в глазах.
— Марин, — сказал он, садясь на кухне и не снимая куртки, — я тут одно дело затеял. Ты не против, если я попробую?
Она не была против. Она никогда не была против, когда дело касалось его идей, — потому что знала его уже достаточно долго, чтобы понимать: Сергей не из тех, кто бросается в омут без оглядки. Он долго думает, взвешивает, прикидывает. И если уж решился — значит, видит в этом смысл.
Первые месяцы были тяжёлые. Деньги уходили, Сергей пропадал на переговорах и встречах, возвращался поздно и усталый, но с тем же блеском в глазах. Марина работала на своей прежней работе, вела хозяйство, не жаловалась и ждала.
Потом что-то сдвинулось. Потом пошло.
Когда стало очевидно, что дело набирает обороты, они позволили себе то, о чём давно мечтали: сделали в квартире нормальный ремонт. Не евроремонт из журнала — просто нормальный человеческий ремонт, без трещин на потолке и советских обоев в полоску. Светлые стены, новая плитка в ванной, деревянные полы вместо рассыпающегося ламината. Новая кухня — не огромная, но удобная, с хорошей техникой и достаточным количеством ящиков. Новый диван в гостиной, нормальный, на котором не проваливаешься в яму посередине.
Марина каждое утро проходила по квартире и думала, что вот оно — вот то самое ощущение дома, которого ей всегда не хватало.
Именно тогда и появилась Валентина.
Сестра мужа всегда существовала в их жизни где-то на периферии — звонила по праздникам, иногда виделись у общей родни, изредка забегала на чай. Марина не питала к ней особых чувств — ни тёплых, ни холодных. Просто человек, с которым приходится поддерживать отношения из вежливости.
В тот первый раз Валентина приехала якобы случайно — оказалась «в том районе по делам» и решила заскочить. Марина открыла дверь и увидела, как взгляд золовки моментально прошёлся по прихожей — новый светильник, новые вешалки, новое напольное покрытие — и что-то в этом взгляде изменилось. Стало острее. Заинтереснее.
— О, — сказала Валентина, заходя без приглашения, — ремонт сделали?
— Да, недавно закончили.
— Хорошо вложились, — произнесла она таким тоном, будто ставила оценку. Прошла на кухню, оглядела её, провела пальцем по столешнице. — Серьёзная кухня. Это что, итальянская?
— Отечественная, хорошая фабрика.
— Ну да, ну да.
Она пила чай, разговаривала — вроде бы ни о чём, но Марина чувствовала, как Валентина всё время оглядывается, всё время что-то замечает, всё время что-то считает в уме. Ушла через час, сказала «приятно посидели», и Марина с облегчением закрыла за ней дверь.
Через неделю Валентина позвонила снова. Снова «оказалась рядом». Снова зашла на чай.
Потом это стало происходить каждые несколько дней.
Марина долго не могла объяснить себе, что именно её беспокоит в этих визитах. Формально — ничего особенного. Приходит родственница, сидит, разговаривает, уходит. Ну и что? Ну золовка. Ну часто. Ну бывает.
Но потом она начала замечать мелочи.
После каждого Валентининого визита на кухне оставалась немытая посуда — не одна чашка, а целая гора, потому что золовка почему-то считала своим долгом перерыть всё содержимое буфета в поисках своей любимой большой кружки, а потом оставить всё это в раковине. В холодильнике обнаруживались начатые упаковки — открытая пачка дорогого сыра, в который кто-то залез пальцем, початая бутылка хорошего сока, недоеденный йогурт без крышки. На диване оставались характерные вмятины и иногда — непонятные пятна. Однажды Марина нашла в гостиной свою любимую декоративную вазу переставленной на другое место, а на её прежнем месте — кольцо от горячей кружки на деревянной полке.
Всё это было по отдельности терпимо. Вместе — действовало на нервы.
А потом Валентина привела детей.
Детей у неё было трое — от разных отношений, разного возраста, разной степени управляемости. То есть в теории управляемых не было вовсе. Старший, лет двенадцати, ходил по квартире с телефоном у носа и натыкался на углы. Средняя, девочка лет восьми, немедленно забиралась на всё, на что можно было забраться, и трогала всё, до чего дотягивалась. Младший, ещё совсем маленький, просто орал — переливисто, самозабвенно, с полной отдачей.
— Надеюсь, не помешаем, — сказала Валентина, снимая в прихожей куртку и явно не особенно надеясь. — Мы ненадолго.
«Ненадолго» растянулось на весь день.
Марина кормила их обедом — потому что не кормить было бы неловко, — и наблюдала, как средняя девочка размазывает соус по скатерти, которую они с Сергеем привезли из поездки. Как младший роняет ложку на новый пол. Как старший, не отрываясь от телефона, опрокидывает стакан с соком.
— Ой, — сказала Валентина, не вставая, — аккуратнее.
Марина молча пошла за тряпкой.
Вечером, когда они наконец ушли, она обошла квартиру и составила в уме мысленный список: поцарапанный плинтус в коридоре (кто-то возил по нему чем-то острым), перевёрнутый горшок с цветком на подоконнике (цветок, слава богу, выжил, но земля рассыпалась), разряженный планшет (кто-то нашёл его и смотрел мультики до полного исчезновения заряда), и главное — разбитая стеклянная подставка под свечи, которую Марина очень любила. Просто разбитая. Никто ничего не сказал. Осколки были аккуратно сметены в угол, как будто этого достаточно.
Сергею Марина ничего не сказала. Пока ничего.
С деньгами всё началось постепенно, как и всё остальное.
Сначала Валентина попросила «до зарплаты» — немного, совсем немного. Сергей дал, не спросив жену. Марина узнала случайно и ничего не сказала — в конце концов, это его сестра, его деньги в каком-то смысле.
Потом «до зарплаты» превратилось в регулярную статью расходов. Потом к деньгам добавились просьбы другого рода — то телефон нужен новый, потому что старый совсем сломался, то детям нужно что-то для школы, то вдруг внезапно оказывается, что Валентина не может оплатить какой-то счёт и это срочно, очень срочно, прямо сейчас.
Сергей всякий раз как-то неловко говорил об этом Марине — уже после того, как давал деньги. Или не говорил вовсе, и Марина замечала сама по выписке с карты.
— Серёж, — сказала она однажды вечером, — ты не думаешь, что это становится нормой?
— Ну она в сложной ситуации, — ответил он, не очень убедительно.
— Она всегда в сложной ситуации.
Он промолчал. Марина тоже больше ничего не сказала, потому что понимала: Валентина — его сестра, его детство, его семья. Это не то, что решается одним разговором.
Но что действительно задевало её — не сами деньги. Задевало другое.
Задевало то, как Валентина разговаривала с ней. Вернее — как она с ней не разговаривала. Марина в этом доме существовала для золовки примерно как часть интерьера — функциональная, но не особенно значимая. К Сергею Валентина обращалась напрямую, его называла по имени, его спрашивала, ему рассказывала. Марина присутствовала как хозяйка кухни — та, что ставит чай и убирает за гостями. Не жена брата, а что-то вроде домработницы, которая почему-то тоже живёт в этой квартире.
Однажды Марина что-то сказала в разговоре — что-то вполне обычное, своё мнение о чём-то, — и Валентина просто продолжила говорить с Сергеем, не среагировав никак. Как будто Марина издала какой-то фоновый звук, не требующий ответа.
Это было сказано без злобы и без намерения обидеть. Что было, пожалуй, хуже всего.
В тот день, когда всё решилось, с утра было хорошее настроение.
Марина проснулась рано, сварила кофе, посидела у окна в тишине — Сергей уехал на встречу с партнёрами. Она работала дома, и утренние часы в пустой квартире были её любимым временем суток. Она успела сделать половину дел, которые планировала, выпила вторую чашку кофе, поставила запись с любимой музыкой.
Потом позвонила Валентина.
— Мы тут рядом, — сообщила она жизнерадостно. — Заедем?
«Мы» — это значит с детьми.
— Я работаю, — сказала Марина.
— Ну мы ненадолго. Серёжа дома?
— Нет, он на встрече.
— А, ну мы всё равно заедем, подождём его.
Марина слушала короткие гудки и думала: вот оно. Вот тот момент. Вот та точка, после которой уже нельзя делать вид, что всё в порядке.
Она не была импульсивным человеком. Она не любила конфликтов. Она умела долго терпеть и долго молчать — иногда слишком долго, как сама понимала. Но сейчас она сидела в своей квартире, в своей кухне, за своим столом, и думала о том, что сейчас сюда приедут чужие ей люди, которые разложатся по всем углам, съедят то, что она купила для себя, наследят, что-нибудь разобьют, и будут ждать Сергея — её мужа — как будто это в порядке вещей. Как будто этот дом — проходной двор. Как будто её согласие — необязательная формальность.
Она встала. Вышла из кухни. Встала у двери.
Через двадцать минут в дверь позвонили.
Марина не шевелилась.
Позвонили ещё раз. Потом ещё.
— Марина! — раздался из-за двери голос Валентины. — Марин, ты дома? Открой, мы стоим.
Марина смотрела на дверь.
— Марин! Ну что такое. Серёжа сказал, ты дома.
Что-то в этой фразе — «Серёжа сказал» — переключило в Марине какой-то тумблер. Значит, Валентина позвонила Сергею. Значит, она знала, что Марина дома и не открывает. И всё равно стоит и требует.
Марина подошла к двери. Не открывая, сказала в переговорное устройство:
— Я тебя слышу.
— Ну открой же! Мы стоим.
— Я знаю.
Пауза.
— Марин, что случилось?
— Ничего не случилось. Просто я тебя и твою саранчу в своём доме видеть не желаю.
Она сама удивилась этому слову — «саранча». Оно выскочило само, без подготовки, но оказалось точным. Именно это она и думала всё это время, не позволяя себе думать: они приходят, съедают, уничтожают и улетают дальше. Раз за разом. И всё как будто должно восстанавливаться само собой к следующему разу.
За дверью было тихо.
Потом Валентина заговорила — уже другим тоном, обиженным и острым:
— Ты это серьёзно? Ты понимаешь, что я скажу Серёже?
— Скажи.
— Он тебе устроит.
— Я в этом не уверена, — ответила Марина спокойно. — Но даже если так — дверь я всё равно не открою.
— Мы родня.
— Ты родня Сергею. Со мной у тебя никаких особых отношений нет. И никогда не было — это ты сама так решила.
Снова пауза.
— Что ты имеешь в виду?
— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Ты приходишь в мой дом, пользуешься моим гостеприимством, твои дети портят мои вещи, ты берёшь деньги у моего мужа и считаешь, что мне можно в лицо не смотреть. Разговаривать со мной не обязательно. Спрашивать моего мнения незачем. Я здесь просто обслуживающий персонал. Так вот — обслуживающий персонал сегодня не работает.
— Это — хамство.
— Может быть. Это мой дом. Здесь я решаю.
За дверью было слышно, как Валентина что-то говорит — кажется, детям, низким сердитым шёпотом. Потом шаги. Потом тишина.
Марина постояла у двери ещё немного, прислушиваясь. Потом вернулась на кухню, долила себе кофе — он успел совсем остыть — и села обратно за стол.
Сергей приехал через два часа.
Марина к тому времени дочитала документ, который начала утром, и даже успела начать следующий. Когда она услышала ключ в замке, то поняла, что спокойна. Что это правильно. Что она не сожалеет.
Он вошёл в кухню с таким лицом, что она сразу поняла: Валентина уже всё рассказала.
— Марин, — начал он.
— Садись, — сказала она. — Хочешь чаю?
— Нет. Что произошло?
— Я не открыла дверь.
— Я понял, что ты не открыла дверь. Почему?
Марина закрыла ноутбук и посмотрела на него — внимательно, без агрессии, без желания воевать.
— Серёж, я хочу спросить тебя кое-что. Только честно.
— Ну.
— Если бы я приходила в наш дом раз за разом без звонка, с кучей людей, и мы бы ели чужую еду, разбивали чужие вещи, брали у тебя деньги и не говорили «спасибо» — что бы ты сделал?
Он молчал.
— Долго бы ты это терпел?
— Это другое.
— Почему?
— Потому что это моя сестра.
— Сергей, — сказала Марина мягко, — я не прошу тебя отречься от сестры. Я прошу тебя увидеть, что происходит. Просто посмотреть на это не как на «родню», а как на нормальных людей, которые делают конкретные вещи.
Он сел напротив. Долго смотрел на стол.
— Она говорит, ты назвала её детей саранчой.
— Я сказала это в сердцах. Я не горжусь этим словом. Но ты скажи мне: что ты скажешь мне в ответ? Что это был ремонт, который мы делали вместе, и вазу мы покупали вместе, и скатерть ты привёз мне из поездки, и деньги, которые уходят твоей сестре, — это деньги, которые мы зарабатываем вместе. Или нет?
— Да, — сказал он тихо.
— И при всём при этом я для неё — пустое место. Ты это замечал когда-нибудь?
Пауза была долгой.
— Замечал, — сказал он наконец.
— И что?
— И ничего не говорил. Думал, что само как-нибудь.
— Само ничего не бывает, — сказала Марина. — Ты это уже знаешь — именно поэтому у тебя получается бизнес. Потому что ты перестал ждать, пока само наладится, и начал делать. Вот и здесь то же самое.
Он посмотрел на неё. Что-то в его лице изменилось — стало менее защитным, более усталым. Более честным.
— Что ты хочешь? — спросил он.
— Я хочу, чтобы наш дом был нашим домом. Чтобы когда кто-то приходит — это было наше решение, а не вторжение. Чтобы если Валентина хочет в гости — она звонила и спрашивала, а не ставила перед фактом. Чтобы дети были под присмотром и не разносили квартиру. Чтобы деньги — если уж ты хочешь помогать сестре — обсуждались с тобой и со мной, а не уходили молча. Это немного?
— Это немного, — согласился он.
— И ещё одно. Я хочу, чтобы ты поговорил с ней. Не я — ты. Потому что она твоя сестра и это ты должен ей объяснить.
Сергей долго молчал. Потом кивнул.
Тот разговор между братом и сестрой — Марина при нём не присутствовала и не знала, что именно было сказано. Сергей вернулся домой молчаливым и как-то прибитым — так бывает, когда говоришь важные вещи людям, которых любишь, и это больно. Марина ничего не спрашивала. Просто поставила перед ним чай и сказала:
— Хорошо, что поговорили.
Он кивнул. Взял кружку. Сидел тихо.
Валентина долго не звонила и не приезжала. Потом однажды позвонила — Сергею, не Марине. Поговорили о чём-то нейтральном. Через ещё какое-то время написала Марине — коротко, без объяснений: «Извини за всё».
Марина посмотрела на это сообщение. Подумала.
Написала в ответ: «Хорошо. Если соберётесь в гости — предупредите заранее».
Это было не примирение. Это была возможность начать что-то другое — или не начинать вовсе, посмотрим. Марина не строила иллюзий и не ждала чудес. Она просто знала, что в её доме снова тихо, снова порядок, и что следующий раз, когда кто-то позвонит в эту дверь, — она сама решит, открывать или нет.
Это было, пожалуй, главное.
Не победа в каком-то споре и не поражение чьей-то гордости. Просто понимание простой вещи, которую она почему-то так долго не могла себе позволить: этот дом — её дом. И она имеет право в нём жить.
Марина выключила телефон, встала, подошла к окну. На дворе уже совсем стемнело. Где-то внизу горел фонарь, и в его свете была видна одинокая скамейка, мокрая от вечерней сырости.
Она вернулась на кухню, включила свет, достала с полки книгу, которую давно хотела перечитать, и устроилась на диване — на том самом новом диване, без ямы посередине.
В квартире было тихо. Пахло кофе и немного деревом от нагретого пола. Сергей должен был вернуться через час.
Марина открыла книгу на первой странице и улыбнулась.
Дома хорошо.
