Звонок в дверь раздался в воскресенье утром, когда Лена ещё валялась в постели с телефоном и кофе, наслаждаясь редкими минутами покоя. За окном светило по-весеннему наглое солнце, на кухне тихо гудел холодильник, и вся жизнь казалась наконец-то устроенной.
Лена нехотя выбралась из-под одеяла, накинула халат и побрела в прихожую, гадая, кто это может быть. Курьер? Соседка снизу с очередными претензиями к трубам?
Она распахнула дверь и увидела мать.
Та стояла на пороге в своём бежевом пальто, с сумкой на локте, с выражением человека, который уже всё решил и пришёл исключительно поставить в известность. Не спросить. Не посоветоваться. Сообщить.
— Мама? — Лена моргнула. — Ты не предупредила…
— Я не предупреждаю, когда еду к дочери, — сказала мать, шагнув через порог так, будто это была её собственная квартира. Огляделась, сняла пальто, повесила на крючок — на тот, где висел шарф Антона, подаренный ей на прошлой неделе. Шарф упал. Мать не заметила. — Хорошо сделала ремонт. Светло. Хотя диван я бы другой выбрала.
— Мама, я ещё не проснулась толком…
— Проснёшься. Поставь чай, мне надо с тобой поговорить.
Лена поставила чай. Она давно научилась распознавать этот тон — тон окончательного решения, которое уже вынесено где-то там, в недрах материнской логики, и теперь требует лишь исполнения. Именно таким тоном мать когда-то сообщила, что Лена пойдёт на экономический, а не на журналистику. Именно таким тоном она объявила, что на новый год все едут к тётке в область. Именно таким тоном она много чего объявляла на протяжении всей Лениной жизни.
Они сели на кухне. Мать обхватила кружку ладонями, посмотрела на Лену с видом человека, делающего одолжение.
— Значит, вот что. Маринка с ребёнком переедет к тебе. На время. Пока не встанет на ноги.
Лена не сразу поняла. Переспросила:
— Что?
— Ты слышала. У тебя новый район, инфраструктура, всё рядом. Маринке надо помочь.
— Мама, — медленно сказала Лена, — ты только что предложила мне поселить у себя сестру с грудным ребёнком.
— Не предложила. Так будет, — мать отпила чаю. — Лена, это не обсуждается! Сестра с ребёнком будет жить у тебя! Маринке сейчас тяжело, она одна, Никита её бросил, ребёнок маленький…
— Я знаю, что ребёнок маленький. — Лена почувствовала, как в груди начинает закипать что-то тягучее и давно знакомое. — Именно поэтому я не понимаю: почему у меня?
— Потому что ты — старшая сестра.
— Это объяснение?
— Это факт.
Лена встала, прошлась по кухне. Маленькой кухне — три шага туда, три обратно. Квартира была однушкой. Самой обыкновенной маленькой однокомнатной квартирой, которую она купила сама, выплачивала сама, ремонт делала тоже сама, по вечерам после работы, клея обои. Здесь не было лишней комнаты. Здесь не было места для детской кроватки, для пакетов с подгузниками, для Маринки с её вечной катастрофой вместо жизни.
— Мама, — сказала она, — а почему Маринка не может жить у тебя?
— У меня неудобно.
— Неудобно? У тебя трёхкомнатная квартира.
— Ну и что.
— Три комнаты, мама. У меня одна. Как ты вообще строишь эту логику?
Мать поставила кружку на стол с лёгким стуком — знак того, что начинается серьёзный разговор.
— У меня четвёртый этаж. С коляской неудобно.
— Лифт, — сказала Лена.
— Лифт маленький.
— Коляску складывают. И вообще, у тебя лифт прекрасно вмещает взрослого человека с габаритным багажом, я сама в нём ездила с сумками.
— У тебя третий этаж, — не сдавалась мать. — Спускаться удобнее.
— Один этаж разницы. — Лена посмотрела на неё. — Мама, ты серьёзно? Один лестничный пролёт — это аргумент для того, чтобы запихнуть человека с младенцем в чужую однокомнатную квартиру?
— Не в чужую. К сестре.
— Это моя квартира. Моя. Я здесь живу.
— Ты живёшь одна, тебе много места не надо.
Лена закрыла глаза на секунду. Глубоко вдохнула. В голове медленно прокручивалась карусель из знакомых до боли ощущений: вот ей говорят, что ей не надо, что она справится, что она старшая — значит, сильная, — что Маринке сложнее, что Маринке нужнее, что Маринка младшенькая…
Маринка всегда была младшенькой. Любимой. Той, которой покупали мороженое, когда Лене говорили — «ты уже большая, тебе не нужно». Той, которой разрешали не мыть посуду, потому что она устала. Той, чьи истерики называли «нервным характером», а Ленины слёзы — «манипуляцией». Маринка поступила в платный колледж — мать заплатила. Маринка влюбилась в Никиту — мать приняла его с распростёртыми объятиями, называла «наш зятёк», кормила домашней выпечкой. Маринка забеременела, Никита исчез, Маринка переехала к матери и плакала там месяцами, и мать её жалела, утешала, носила ей чай в постель.
А теперь мать приехала к Лене.
— И ещё поликлиника, — вспомнила мать. — У тебя рядом детская поликлиника. Маринке удобно будет с ребёнком ходить на осмотры.
— У тебя тоже есть поликлиника в районе. Я знаю, ты сама туда ходишь.
— Это взрослая. Детская дальше.
— Мама. — Лена снова села напротив неё. — На маршрутке — двадцать минут. Ты предлагаешь переселить людей ради двадцати минут в маршрутке.
— Не надо утрировать.
— Я не утрирую. Я просто хочу понять настоящую причину. Потому что поликлиника — это не причина. Этаж — не причина. Что происходит на самом деле?
Мать молчала. Смотрела в кружку.
— Мама.
— Соседи жалуются, — вдруг сказала та.
Лена моргнула.
— Что?
— Соседи. Снизу. Говорят, ребёнок кричит, спать не дают.
— Ребёнок кричит у тебя дома, — медленно произнесла Лена. — И соседи жалуются тебе. И ты приехала с этим ко мне.
— Ну неудобно же! — Мать наконец подняла взгляд, и в нём мелькнуло что-то настоящее — усталость, раздражение, желание, чтобы всё это просто закончилось. — Тётя Валя с третьего этажа два раза стучала. Неприятно.
— Тебе неприятно, что соседи косо смотрят.
— Ну…
— Это третья причина, мама. И она такая же несерьёзная, как первые две. — Лена сложила руки на столе. — Говори честно. Ты просто не хочешь жить с орущим ребёнком.
Пауза была долгой. За окном проехала машина. Холодильник всё гудел.
— У меня давление, — сказала мать наконец, тихо, почти виновато. — Скачет. Я плохо сплю, когда он кричит по ночам. А он кричит каждые два часа. Каждые два часа, Лена. Я встаю разбитая, голова болит с утра. И гастрит… гастрит от нервов стал хуже. Я к врачу ходила, она говорит — стресс, надо убрать источник стресса.
— Источник стресса — это твой внук.
— Я так не говорила.
— Но именно это ты имеешь в виду.
Мать промолчала. И этого молчания было достаточно.
Лена смотрела на неё — на эту женщину, которую она всю жизнь пыталась понять и не могла, — и чувствовала, как последние детали пазла наконец встают на свои места. И появляется ясность. Холодная и очень чёткая.
— Значит, ты не можешь и не хочешь жить с ребёнком, — сказала Лена ровным голосом. — У тебя давление, гастрит и недосып. Это я понимаю. Это реальные вещи. Но я хочу, чтобы ты сейчас услышала кое-что.
— Лена…
— Нет, подожди. — Она подняла руку. — Я скажу, и ты послушаешь. Маринке двадцать с небольшим лет. Она взрослый человек. Она сделала выбор — жить с Никитой, завести ребёнка. Никита ушёл — это трагедия, это больно, я не спорю. Но Маринка всю жизнь жила так, как будто за неё всё решат. Потому что так оно и было.
— Я её растила…
— Ты её баловала. — Лена произнесла это без злобы, просто констатируя. — Ты любила её так, что она выросла, не зная слова «нет». Ей всегда давали больше. Лучшее платье на утренник — Маринке. Репетитор по математике — Маринке. Деньги на поездку — Маринке. «Лена справится, Лена сильная, Лена старшая». А Маринка… Маринка привыкла, что справляться необязательно, потому что кто-то всегда придёт и поможет.
— Ты завидуешь сестре?
— Мама. — Лена чуть качнула головой. — Мне тридцать нет. Я сижу в своей квартире, которую купила сама, пью кофе в воскресное утро и разговариваю с тобой. Чему мне завидовать? Я говорю о другом. Я говорю о том, что ты всю жизнь принимала за Маринку решения, оберегала её от последствий, платила за её ошибки. И вот результат — взрослая женщина с ребёнком на руках, которая не знает, что делать дальше, и ждёт, что снова кто-то придёт и всё устроит.
— Она в трудной ситуации!
— Да. Она в трудной ситуации. И эту трудную ситуацию надо решать. Но решать её должна ты — её мать, — а не я. Ты создала эту ситуацию. Не обстоятельства — ты. Своей любовью, своей гиперопекой, своей уверенностью, что младшенькую надо защищать, а старшая сама разберётся. Вот ты и разбирайся теперь. Это последствия твоих решений, мама. Твоих — не моих.
Мать сидела очень прямо. Щёки у неё порозовели.
— Я не ожидала от тебя такого.
— Чего? Честности?
— Жестокости.
— Мама, — сказала Лена устало, — жестокость — это было бы, если бы я тебе грубила или кричала. Я говорю спокойно. Я объясняю, как вижу ситуацию. Ты можешь не соглашаться. Но то, что ты приехала сюда с намерением поселить у меня человека с ребёнком, не спросив — вот это жестоко. По отношению ко мне.
— Ты сестра!
— Я — человек. У меня есть жизнь. — Лена помолчала секунду. Антон должен был прийти сегодня вечером. Они собирались в кино, потом планировали поужинать в новом месте на набережной. Обычные, простые планы, которых у неё не было раньше — долго не было, потому что она всё время была занята чем-то чужим, чьими-то проблемами, чьими-то нуждами. — У меня только недавно начало что-то складываться. Личная жизнь. Нормальный режим. Тишина по утрам. Это не роскошь, мама. Это просто жизнь. И я не отдам её потому, что кому-то неудобно.
— Маринке некуда идти.
— У Маринки есть ты. Есть трёхкомнатная квартира. Есть государственные программы для молодых матерей. Есть социальные службы, есть детские пособия. Есть, в конце концов, Никита, с которого можно взыскать алименты. Мир не заканчивается на моей однушке.
— Ты не хочешь помочь сестре.
Лена снова встала. Подошла к окну, посмотрела на двор — качели, молодые деревца, припаркованные машины. Обычный двор в обычном новом районе. Её двор.
— Я готова помочь, — сказала она, не оборачиваясь. — Я могу посидеть с ребёнком пару раз в неделю, пока Маринка выспится. Могу помочь разобраться с документами на пособие, я в этом неплохо ориентируюсь. Могу узнать насчёт места в яслях. Это — помощь. А то, что ты предлагаешь, — это не помощь мне. Это решение твоей проблемы за мой счёт.
За спиной было тихо. Потом мать тихо спросила:
— И что ты предлагаешь мне делать?
Лена обернулась. Мать сидела, ссутулившись чуть больше обычного, и выглядела вдруг не грозной и непреклонной, а просто — пожилой усталой женщиной, которой тоже тяжело.
— Жить с последствиями, — сказала Лена мягко. — Как все мы. Помогать Маринке — но честно, не перекладывая всё на меня. Может, нанять приходящую няню на несколько часов в день, чтобы ты могла отдыхать. Может, поговорить с Маринкой серьёзно — что она собирается делать дальше, какой у неё план. Она же не собирается вечно жить у тебя?
— Не знаю.
— Вот это и есть проблема. Маринка не привыкла думать о том, что будет дальше. Потому что всегда думал кто-то другой.
Мать молчала. Потом медленно поднялась, сняла своё пальто с крючка. Шарф Антона так и лежал на полу — она его не заметила и сейчас. Лена подняла его сама, повесила обратно.
— Я тебя не ненавижу, мама, — сказала она. — И Маринку не ненавижу. Просто я не могу бесконечно быть той, кто всё принимает, потому что «Лена справится». Когда-то это должно было закончиться.
Мать застегнула пальто. Не смотрела на Лену.
— Ты изменилась.
— Я выросла. Это называется иначе.
Они постояли в прихожей — секунду, две. Потом мать взяла сумку и шагнула к двери. Обернулась.
— Я подумаю, — сказала она. Это было почти невозможным — чтобы мать так говорила, чтобы она вообще допускала, что надо что-то обдумать, а не просто объявить решение. — Может, правда… поговорю с Маринкой.
— Поговори. — Лена кивнула. — И про алименты не забудьте. Это важно.
Мать вышла. Дверь закрылась тихо — не хлопнула, что тоже было на неё непохоже.
Лена осталась стоять в прихожей. Потом медленно прошла обратно на кухню, взяла свою остывшую кружку, поставила в микроволновку. Смотрела, как крутится. В голове было странно — не победно, не радостно. Просто тихо.
Она не была уверена, что мать и правда что-то переосмыслит. Может, через неделю приедет снова — с теми же аргументами, с теми же глазами человека, который уже всё решил. Может, начнёт давить через Маринку, через родственников, через чувство вины. Чувство вины — это был её главный инструмент, отточенный десятилетиями.
Но Лена — и это была новая мысль — больше не была обязана это принимать.
Микроволновка пикнула. Кофе был горячим.
Лена взяла кружку, вернулась в комнату, легла на диван — тот самый, который мать нашла неудачным, — и написала Антону: «Вечер в силе. Жду».
Он ответил почти сразу: смайлик с сердцем и «уже считаю часы».
