Оля возвращалась домой в том особом расположении духа, когда усталость уже перешла в какое-то тупое смирение. Совещание затянулось на три часа сверх плана, потом пришлось переделывать презентацию прямо на месте, потом в метро сломался эскалатор, и она поднималась пешком, считая ступени и мечтая об одном: добраться до квартиры, снять туфли и лечь на диван. Просто лечь. Ни о чём не думать.
Вася с утра предупредил её, что пригласит своих — отца Николая Степановича и брата Женьку, которые недавно перебрались в Москву из Тамбовской области. Оля отнеслась к этому спокойно. Она вообще старалась относиться к родственникам мужа спокойно, хотя это давалось ей с каждым разом всё труднее. Николай Степанович был мужиком основательным, говорил мало, зато смотрел на всё хозяйским взглядом, который Оле не нравился. Женька, двадцатипятилетний балбес с громким смехом и манерой хлопать всех по плечу, был проще, но по-своему утомителен.
Ремонт в квартире они закончили четыре месяца назад. Оля занималась им лично — выбирала подрядчиков, ездила в шоурумы, листала каталоги до ночи, спорила с дизайнером и в итоге получила именно то, чего хотела. Светлые стены цвета льна, которые визуально раздвигали пространство. Кухонный гарнитур с матовыми фасадами и столешницей из натурального камня. Смеситель в ванной — чёрный, матовый, скандинавский, такой элегантный, что она каждый раз, входя в ванную комнату, испытывала что-то похожее на нежность. Паркет, который стелили неделю и который лежал теперь как янтарное поле. Всё это стоило денег — её денег, заработанных до брака, отложенных с терпением и расчётом. Квартиру она тоже купила сама, ещё когда они с Васей только встречались.
Она подошла к двери и услышала за ней голоса. Смех. Телевизор на полную громкость.
Оля достала ключи.
Первое, что она увидела, войдя в прихожую, — чужие ботинки. Большие, разношенные, небрежно сброшенные прямо на коврик, один на боку. Рядом стояли Васины кеды. Из кухни пахло пивом и чем-то жареным.
— Оля! — Вася появился в дверях кухни с улыбкой, которую она моментально расшифровала как виноватую. — Ты позже, чем я думал.
— Совещание закончилось, — сказала она нейтральным тоном и стала снимать туфли.
Из-за Васиного плеча появилась лысеющая голова Николая Степановича.
— Приехала! — сказал он тоном человека, который констатирует очевидное. — Ну, заходи, заходи.
В её собственной квартире её приглашали войти.
Оля зашла на кухню.
Она потом не могла объяснить, почему всё увидела сразу. Наверное, потому что знала эту кухню наизусть, каждый сантиметр, каждый блик. Она видела её такой, какой та должна была быть, — и поэтому мгновенно обнаруживала всё лишнее, всё неправильное, всё чужеродное.
На светлой стене над столом темнело несколько пятен. Неровные — похоже на пиво или на что-то жирное. Одно пятно было большим, растёкшимся, словно кто-то встряхнул бутылку рядом со стеной. Столешница из натурального дерева — та, которую она выбирала три недели и которая приехала из Италии с задержкой на месяц, — была поцарапана у дальнего края. Нет, не поцарапана. На ней были глубокие щербины. Там явно открывали о край бутылки. Несколько глубоких зазубрин шли по самому краю столешницы.
Оля почувствовала, как у неё немеет лицо.
Женька сидел за столом, широко расставив локти, и смотрел в телефон. Перед ним стояли три пустые бутылки и одна початая. На столешнице рядом с бутылками — тёмные кольца от мокрого стекла.
— Хорошая квартира, — сказал Николай Степанович у неё за спиной. — Только ремонт, конечно, странный.
— Странный? — переспросила Оля. Голос у неё был тихим.
— Ну. — Он кивнул на стену. — Вот смотри. Потёрли чуть-чуть — и уже пятна. Что за краска такая? У нас в деревне такую краску никто бы не взял.
— Это не краска, — сказала Оля всё так же тихо. — Это декоративная штукатурка.
— Ну и что? Должна держаться.
— Она держится, — сказала Оля. — Если её не трут руками.
Николай Степанович пожал плечами, давая понять, что это не аргумент.
— Оль, ну они просто смотрели, — начал Вася. — Ты же понимаешь, первый раз в Москве, первый раз в такой квартире, интересно было потрогать…
— Потрогать, — повторила Оля.
Она медленно обошла кухню. Остановилась у столешницы. Провела пальцем по зазубрине. Глубокая. Такую не зашлифуешь.
— Это чем? — спросила она.
— Да бутылку открывали, — беззаботно сказал Женька, не отрываясь от телефона. — Открывашки не нашли.
— Открывашки, — сказала Оля.
— Они в ящике, — сказал Вася. — Я забыл показать.
— В ящике, — сказала Оля.
Она поняла, что начинает повторять слова собеседников, как попугай, и что это означает: внутри неё что-то закипает, и слов на это пока не хватает.
Она вышла из кухни и пошла в ванную.
Смеситель она увидела сразу.
Он стоял над раковиной — тот самый, чёрный, матовый, который она три месяца назад распаковывала сама, в резиновых перчатках, потому что читала, что матовые покрытия чувствительны к царапинам. Который она протирала только мягкой тряпкой, без химии.
По бокам смесителя шли царапины. Не одна — несколько. Длинные, светлые полосы по чёрному матовому покрытию.
За её спиной появился Николай Степанович.
— Вот смотри, — сказал он с видом человека, которому не терпится поделиться важным наблюдением. — Это вот тоже непрактично. Чёрный цвет — он же всё показывает. Любая царапина сразу видна. Зачем такой брать?
— Его не царапают, — сказала Оля.
— Ну как не царапают, — он кивнул на смеситель. — Покрытие дрянное. Я просто ключом провел и всё! Уже поцарапался!
— Ключом, — сказала Оля.
— Ну да. Вот здесь вот. — Он показал пальцем на одну из царапин, как учитель показывает ошибку в тетради.
Оля смотрела на смеситель.
Она вспомнила, как выбирала его. Как нашла этот бренд — небольшой датский производитель, не самый раскрученный, зато с хорошей репутацией по качеству покрытий. Как долго сомневалась между чёрным и графитом. Как менеджер в магазине говорил ей, что матовый чёрный — это тренд, это стильно, это надолго. Как она платила — не без боли, потому что цена была ощутимой, но решила, что это инвестиция в пространство, в себя, в каждое утро, которое будет начинаться в этой ванной.
Она заплатила за это. Она имела право на каждое утро в этой ванной.
— Вы ключом, — медленно сказала она, — поцарапали смеситель, который стоил…
— Да сколько бы он ни стоил, — перебил Николай Степанович спокойно. — Я говорю: непрактично. Если такое покрытие, что от ключа царапается, — значит, тебя обманули. Нормальный смеситель так не царапается.
— Нормальный смеситель не царапают ключами, — сказала Оля.
— Ну, это ты брось. Жизнь — она такая. Всё царапают. Поэтому и должно быть прочное.
Оля вернулась в коридор.
Вася стоял у стены и смотрел на неё с выражением человека, который заранее знает, что сейчас будет, и заранее сочувствует всем участникам события, включая себя.
— Вась, — сказала она тихо. — Поговори с ними.
— Оль, ну они же не специально…
— Они ключом поцарапали смеситель. Они открывали бутылки о мою столешницу. У меня пятна на стенах.
— Ну, пятна можно попробовать…
— Нельзя, — сказала она. — Это структурная штукатурка. Её нужно заново… целиком! Понимаешь?
Вася почесал затылок. Это был его фирменный жест — означал, что он понимает проблему, признаёт её существование, но не вполне понимает, что с ней делать.
— Пап, — позвал он. — Ну, вы бы поаккуратнее…
Николай Степанович вышел из ванной с видом человека, которого оторвали от важного дела.
— Я говорю: ремонт непрактичный, — повторил он. — Я Ваське говорил ещё когда он фотки прислал. Светлые стены — это для картинок, не для жизни. Столешница из дерева — она же мягкая, кто ж так делает? И смесители эти чёрные — мода пройдёт, и что?
— Это не мода, — сказала Оля.
— Мода, мода. — Он махнул рукой. — Вы тут в Москве все за модой гоняетесь, переплачиваете втрое, а потом удивляетесь, что ненадёжно.
Из кухни появился Женька с бутылкой в руке. Посмотрел на всех. Почувствовал напряжение — и с чистосердечным добродушием попытался разрядить обстановку.
— Оль, ты не переживай. Квартира классная. Только ремонт можно было попроще сделать. И дешевле. А то столько денег вбухали, а царапается как…
— Женя, — перебила его Оля. — Поставь бутылку.
Женька посмотрел на бутылку. Поставил её на пол, у стены.
— Не на пол, — сказала Оля. — На пол не надо.
Женька поднял бутылку обратно. Завертел её в руках.
Оля почувствовала, что больше сдерживаться не может.
— Вы хоть знаете, сколько этот ремонт стоил?! А вы тут всё испоганили! Выметайтесь из моей квартиры!
Она произнесла это не громко — это был тот голос, который страшнее крика: низкий, чёткий. Голос человека, который принял решение.
Все замерли.
Вася открыл рот.
— Оль…
— Вы хоть знаете, — повторила она, уже громче, и голос начал подниматься, потому что сдерживать его больше не было смысла, — сколько стоила эта штукатурка? Сколько стоила столешница? Сколько стоил этот смеситель, который вы ключом?..
— Дорого стоил, это я понимаю, — спокойно сказал Николай Степанович. — Но я же и говорю: переплатили. Потому что если бы качество соответствовало цене, оно бы так не царапалось.
— Оно царапается ключом! Ключом металлическим! Если вы возьмёте ключ и проведёте им по любой поверхности — она поцарапается! Это физика!
— Ну вот, значит, непрактично, — пожал плечами Николай Степанович.
— Непрактично, — задохнулась Оля. — Непрактично?! Это — непрактично?!
Она обвела рукой пространство вокруг.
— Вот этот смеситель я выбирала месяц. Вот эта штукатурка нанесена в три слоя с интервалом в двое суток. Вот эта столешница ехала из Италии шесть недель. Это — моя квартира. Я купила её сама. Я сделала в ней ремонт сама. Я платила за каждую деталь из своих денег, которые зарабатывала сама. И теперь вы пришли сюда и говорите мне, что я переплатила? За то, что вы испортили?
— Оля, — тихо сказал Вася. — Ну, успокойся…
Она посмотрела на него.
Он стоял у стены. Руки сложены на груди. Лицо — то самое: сочувствующее, примирительное, усталое. Лицо человека, который ждёт, когда это закончится само.
— Вася, — сказала она. — Скажи им. Скажи им, чтобы они возместили ущерб.
— Оль, ну…
— Скажи им.
— Ну, они же не специально. Ты же понимаешь. Это мой отец. Это мой брат. Они не знали…
— Они взяли, — сказала Оля, — и испортили. Это не случайность. Это спациально. Это…
— Я смотрел, как сделано, — объяснил Николай Степанович с терпением педагога. — Хотел понять можно этим пользоваться или только смотреть. Нечаянно получилось. Я ж не думал, что всё хлипкое такое!
— Столешницу тоже задели нечаянно?
— Открывашки не нашли, — сказал Женька. — Я же говорил.
— Женя, открывашки лежат в ящике. В кухонном ящике. Открывашки — это не секретный предмет, это не редкость, просто нужно было поискать в ящике, прежде чем открывать бутылку о край деревянной столешницы!
Женька пожал плечами.
— Ну не нашли. Бывает.
— Бывает, — повторила Оля.
Она посмотрела на мужа.
Вася смотрел в пол.
Это было то, что называется «финальная точка». Не то, что испортили. Не пятна и царапины — они были ужасны, но поправимы, хотя бы частично. Финальной точкой было вот это: Вася смотрел в пол и ждал, когда всё само рассосётся. Он не встал рядом с ней. Он не сказал: «Папа, вы должны возместить». Он не сказал ничего, кроме «успокойся». Как будто проблема была в том, что Оля не умеет успокаиваться.
— Вася, — сказала она ровно. — Они должны заплатить за то, что испортили. Это справедливо. Скажи им это.
Долгая пауза.
— Оль, ну… это всё-таки семья. Давай не будем с деньгами…
— Понятно, — сказала Оля. — Выметайтесь из моей квартиры.
Николай Степанович посмотрел на неё с видом человека, которого незаслуженно обижают.
— Ну, это некрасиво, — сказал он. — Мы в гости приехали. По-хорошему.
— По-хорошему, — сказала Оля. — Да. Знаю. По-хорошему вы царапаете ключами смесители и открываете пиво о столешницы. По-хорошему вы объясняете мне, что я переплатила за собственный ремонт. По-хорошему вы говорите, что надо переделывать. Я услышала. Я всё поняла. Выходите.
— Вась, — позвал Николай Степанович.
Вася поднял взгляд от пола. Посмотрел на отца. Посмотрел на Олю.
В этом взгляде Оля прочитала всё, что ей нужно было знать. Не сейчас, не в эту минуту — потом она будет думать об этом долго, ночью, когда не сможет спать. Но сейчас ей было достаточно.
— Васенька, — сказала она тихо, — проводи своих родственников.
Они ушли.
Женька — с обиженным видом, бросив бутылку в мусорное ведро с намеренно громким звуком. Николай Степанович — с достоинством, натягивая куртку медленно, демонстративно, как человек, которого выгнали незаслуженно и который хочет, чтобы все это видели. Вася проводил их до двери. Пожал руки. Что-то сказал вполголоса — Оля не слышала, что именно, и не хотела слышать.
Дверь закрылась.
Вася вернулся в кухню. Оля стояла у столешницы и смотрела на царапины.
— Оль, — начал он.
— Не сейчас, — сказала она.
— Ну, они правда не специально…
— Вася. — Она не обернулась. — Не сейчас.
Он замолчал.
Она стояла и смотрела на зазубрины. Провела пальцем по краю.
Оля выключила свет на кухне. Пошла в ванную.
Смеситель стоял над раковиной — чёрный, матовый, исцарапанный. Она смотрела на него долго. Потом открыла воду. Вода шла нормально — ровно, без перебоев. Смеситель работал.
Она умылась. Посмотрела на себя в зеркало.
За её спиной, в отражении, была видна часть ванной комнаты — белый кафель, полочка с её флаконами, краешек полотенца. Всё аккуратно, всё на месте. В эту часть ванной гости, кажется, не добрались.
Оля вытерла лицо полотенцем.
В коридоре было тихо. Вася, видимо, ушёл в комнату. Она не слышала ни телевизора, ни шагов — просто тишина.
Она стояла в ванной и думала, что завтра нужно будет позвонить мастеру и спросить, что можно сделать со штукатуркой. Что нужно будет выяснить, есть ли способ отреставрировать покрытие смесителя или его придётся менять. Что нужно будет узнать, можно ли восстановить столешницу.
Она думала об этом методично, по пунктам, потому что это был единственный способ не думать о другом.
О том, что Вася смотрел в пол.
О том, что сказал «успокойся».
О том, что это её квартира — она всегда знала это, но только сегодня поняла по-настоящему, что именно это означает.
Оля выключила свет в ванной.
Вышла в коридор.
Постояла секунду у закрытой двери комнаты.
Потом прошла мимо — на кухню, где в темноте белела столешница с царапинами, — и поставила чайник.
Завтра будет разговор. Долгий, сложный, из тех, что начинаются с одного, а заканчиваются совсем другим. Но это будет завтра.
Сейчас она просто хотела чаю.
