Каждый год в начале марта у меня начинался один и тот же сон наяву. Не тот романтический, где тебе дарят цветы и говорят нежные слова, а другой — с запахом лука и куриного бульона, с паром над кастрюлями, с вечно запотевшими очками, которые я надевала, когда резала лук, чтобы хоть как-то обойтись от слёз. Слёз настоящих, не луковых.
Я готовила всегда. К Новому году — оливье, холодец, фаршированная рыба, пирог с капустой, курица с овощами и ещё что-нибудь, что свекровь вспоминала в последний момент: «Ой, Андрей же любит твои котлеты, ты не забыла?» Я не забывала. Я никогда ничего не забывала. На дни рождения — торты, закуски, горячее, салаты. На Пасху — куличи и крашеные яйца. На Восьмое марта — праздничный стол для женщин, которые в этот день ни разу не встали к плите, потому что за них это делала я.
Меня зовут Марина. Мне тридцать восемь лет, и большую часть своей замужней жизни я провела у плиты, готовя для чужой семьи, которая за эти годы так и не стала по-настоящему моей.
Муж у меня хороший. Я говорю это без иронии. Сергей действительно хороший человек — добрый, работящий, верный. Но есть в нём одна слабость, общая для многих мужчин его поколения и воспитания: он никогда не замечал, что происходит на кухне. Не потому что не любил меня. Просто так устроен мир, в котором он вырос, — женщины готовят, мужчины едят, и всё это считается само собой разумеющимся, как смена времён года.
Его мать, Валентина Петровна, была женщиной монументальной. Не в смысле комплекции — нет, она была даже субтильной, — а в смысле убеждённости в собственной правоте. Она знала, как должен быть устроен мир, семья, праздник и борщ. Особенно борщ. Мой борщ она никогда не одобряла — «не тот цвет», «жидковат», «мама делала иначе». Но есть ела. И добавку просила.
Золовка, Ирина, была моложе меня на несколько лет и замужем за человеком, которого в семье уважали за машину представительского класса и молчаливость. Ирина сама по себе была незлой — просто выросла в убеждении, что готовить на большую семью обязана та, кто пришла в семью извне. То есть я. А она — своя, родная, ей можно сидеть на диване и листать телефон, пока я стою у плиты.
Так продолжалось много лет. Я не скандалила. Я вообще не люблю скандалов — это, наверное, моя главная беда и главное достоинство одновременно. Я молчала, резала, жарила, варила и улыбалась, когда Валентина Петровна говорила за столом: «Ну, сегодня неплохо получилось». Неплохо. После восьми часов на ногах.
А потом появилась Женька.
Женька — моя подруга ещё со студенческих времён, человек-ураган, женщина, которая называет вещи своими именами и не считает это грубостью. Она единственная, кому я когда-либо рассказывала про кухню, про праздники, про «неплохо получилось». Она слушала, качала головой и говорила: «Марин, ты или скажи им, или сделай что-нибудь. Потому что так нельзя».
В начале марта она позвонила мне в обед, когда я как раз составляла список продуктов к предстоящему празднику.
— Слушай, отложи свой список, — сказала она без предисловий. — У меня для тебя кое-что есть.
— Что?
— Подарок. На Восьмое марта. Я записала тебя в спа. Целый день — с утра до вечера. Массаж, бассейн, обёртывания, всё дела. Билет оплачен, отказ не принимается.
Я молчала несколько секунд.
— Женька, я не могу. У нас придут все — свекровь, Ирина с семьёй…
— И что? — Она сказала это так спокойно, что мне стало не по себе. — У них что, рук нет?
— Ну, так не принято у нас…
— У вас принято, что единственная женщина в семье, у которой тоже сегодня праздник, весь этот праздник стоит у плиты. Это не традиция, Марин. Это эксплуатация.
Я снова молчала.
— Возьми билет, — сказала она тише. — Ты хоть раз в жизни проведи этот день для себя. Один раз. Посмотришь, что будет.
Я взяла билет.
В тот же вечер я попробовала поговорить со свекровью. Мягко, осторожно, как разговаривают с человеком, которого не хочешь обидеть, но хочешь донести мысль.
— Валентина Петровна, — начала я за ужином, когда Сергей вышел на балкон покурить, — я тут подумала… Подруга подарила мне день в спа на Восьмое марта. Я бы хотела съездить.
Свекровь подняла глаза от тарелки. Взгляд был такой, каким смотрят на человека, который только что сказал что-то на незнакомом языке.
— В спа? — переспросила она.
— Да. Это такой комплекс, там массаж, бассейн…
— Я знаю, что такое спа, Марина, — сказала она с нажимом на каждое слово. — Я спрашиваю — а стол?
— Ну… я думала, может, в этот раз вы с Ириной…
— Что — мы с Ириной?
Пауза была долгой.
— Это же и наш праздник, — произнесла свекровь наконец голосом человека, которому только что нанесли личное оскорбление. — Или ты думаешь, что мы с Ириной будем стоять на кухне, пока ты по саунам разъезжаешь?
— Но ведь я всегда…
— Вот именно — всегда. Традиция есть традиция.
Я кивнула. Сказала «ладно» и убрала тарелки. Сергей вернулся с балкона, не подозревая ни о чём. Свекровь допила чай и уехала, довольная.
В ту ночь я долго не спала. Смотрела в потолок и думала о слове «традиция». О том, что традиция — это когда что-то делают все. А когда что-то делает один человек вместо всех — это называется иначе.
Я приняла решение где-то около полуночи. Приняла тихо, без пафоса, без внутренних монологов. Просто поняла, что в этот раз всё будет иначе.
Никому ничего не скажу. И всё равно уеду.
Восьмое марта выдалось солнечным — таким неожиданно ярким после серого февраля, что даже лужи на асфальте казались не грязными, а золотыми. Я проснулась рано, раньше Сергея, и некоторое время лежала, прислушиваясь к тишине квартиры.
Потом встала, приняла душ, сделала себе кофе и выпила его у окна — медленно, с удовольствием, глядя на эти золотые лужи. Это было уже приятно. Уже — подарок.
Я открыла холодильник и убедилась, что он полон. Накануне я специально съездила в магазин и закупила всё необходимое — курица, овощи, сметана, зелень, тесто слоёное, сыр нескольких видов, всё для салатов. Продуктов было достаточно, чтобы накормить небольшую армию, если эта армия умеет готовить. Или хотя бы хочет научиться.
На кухонном столе я оставила листок. На нём было написано:
«В холодильнике всё есть. Рецепты — в папке на верхней полке. Хорошего праздника. С любовью, Марина».
Я оделась, накрасилась, собрала небольшую сумку, взяла билет, который распечатала заранее, и вышла из квартиры. На лестнице остановилась, прислушалась — тихо. Потом достала телефон и выключила его.
Впервые за много лет Восьмое марта началось с тишины.
Спа-комплекс находился на другом конце города — Женька выбирала с умом, чтобы я случайно не оказалась рядом с домом. Меня встретила молодая девушка в белом халате, проводила в раздевалку, выдала мягкий халат и тапочки. Я переоделась и посмотрела на себя в зеркало.
Усталая женщина смотрела на меня в ответ. С торчащими скулами и тёмными кругами под глазами. С руками, которые привыкли держать нож для чистки картошки чаще, чем книгу.
«Ну, здравствуй», — сказала я ей мысленно.
Первый час я просто лежала в тёплом бассейне и ни о чём не думала. Это было почти физически больно — не думать. Мозг несколько раз пытался подкинуть тревожные мысли: а они уже пришли? а что говорит свекровь? а Сергей знает? — но я каждый раз мягко, как котёнка, убирала эти мысли в сторону. Потом стало легче. Потом — хорошо.
Массаж был долгим и таким, что хотелось плакать — не от боли, а от того, что тело вдруг вспомнило, что оно существует. Что в нём есть плечи, которые устали, и поясница, которая всё помнит, и шея, которую давно никто не трогал с нежностью.
Женька появилась ближе к обеду — она тоже взяла день, составить мне компанию. Мы ели лёгкий обед в маленьком кафе при комплексе, и она смотрела на меня с таким удовольствием, как смотрят на хорошо выполненное задание.
— Ну? — спросила она.
— Хорошо, — сказала я.
— Телефон выключила?
— Выключила.
— Умница, — она подняла бокал с соком. — С праздником тебя, Марин. По-настоящему.
Я подняла свой бокал. Мы чокнулись.
— Как ты думаешь, что там сейчас происходит? — спросила я всё-таки, потому что человек я, а не камень.
— Могу догадаться, — сказала Женька невозмутимо. — Скандал. Большой и громкий. Ирина не умеет чистить лук, свекровь не знает, где у тебя сковородки, и обе уверены, что это катастрофа мирового масштаба.
— Мне должно быть стыдно?
— Тебе должно быть хорошо. Ты сейчас хорошо себя чувствуешь?
Я подумала секунду.
— Да, — сказала я честно. — Очень.
— Вот и ответ.
Домой я вернулась уже в темноте — нарочно задержалась подольше, потому что знала: если приеду засветло, скандал ещё будет в самом разгаре, и мне придётся в него окунуться. Я зашла во двор, постояла у подъезда, вдыхая прохладный мартовский воздух. Небо было чёрно-синим, и в нём горели первые звёзды.
Я включила телефон.
Он ожил и завибрировал так яростно, что я едва не выронила его из рук. Пропущенные вызовы — от свекрови, от Ирины, от мужа, снова от свекрови, от мужа, снова от свекрови. Сообщения — я не стала читать, просто посмотрела на их количество и убрала телефон.
Поднялась на лифте. Позвонила в дверь — не стала рыться в сумке, просто позвонила.
Сергей открыл почти сразу. Стоял в дверях и смотрел на меня. Я не могла понять по его лицу — злится, или нет.
— Привет, — сказала я.
— Привет, — сказал он.
Пауза.
— Заходи, — он отступил в сторону.
Я разулась, повесила куртку. В квартире пахло — и это было неожиданно — чем-то подгоревшим. Не безнадёжно, а вполне съедобно.
— Они готовили? — спросила я, кивнув на кухню.
— Пытались.
— И?
Сергей помолчал, потом слегка — совсем чуть-чуть — улыбнулся.
— Ирина сожгла первую сковородку лука. Мама сказала, что твои кастрюли расставлены неправильно. Они поспорили из-за того, сколько соли класть в бульон. Потом мама сказала, что это ты во всём виновата, потому что «8 марта оставила золовку и свекровь у плиты вместо себя» — именно так она выразилась, слово в слово, — и они закатили такой скандал, что соседи снизу поднялись узнать, всё ли в порядке.
Я засмеялась. Неожиданно для себя — громко и от души.
— Соседи снизу?
— Михалыч. С монтировкой на всякий случай.
Я засмеялась ещё сильнее. Сергей смотрел на меня и тоже начинал улыбаться — сначала одним углом рта, потом всё шире.
— Они поели? — спросила я, утирая глаза.
— Поели. Криво, косо, с огромным количеством взаимных претензий, но поели. Мама сказала, что ты испортила им праздник.
— А ты что сказал?
Он посмотрел на меня внимательно. Таким взглядом, которым смотрят, когда хотят, чтобы слова дошли точно.
— Я сказал, что это и твой праздник тоже, — произнёс он медленно. — И что ты имеешь право провести его так, как тебе нравится.
Я смотрела на него.
— Сережа…
— Подожди. Дай я скажу. — Он сунул руки в карманы, как делает всегда, когда волнуется, но хочет выглядеть спокойным. — Я не знал, что тебе настолько… что ты так давно… — Он остановился, подбирая слова. — Я не думал об этом. Мне стыдно, что не думал. Ты каждый раз готовила, и я просто — ел. И всё. Мне стыдно.
Тишина в квартире была мягкой, не тяжёлой.
— Мне не нужно, чтобы тебе было стыдно, — сказала я. — Мне нужно, чтобы ты понял.
— Я понял.
— Это разные вещи.
— Я знаю. — Он вышел, вернулся и протянул мне коробочку и цветы. — Вот.
Это были три тюльпана. Бледно-розовых, чуть примявшихся, явно купленных у метро в последний момент. А в коробочке были сережки с яркими голубыми камешками. Я обратила на них внимание, когда мы как-то проходили мимо витрины ювелирного. А он запомнил.
— Я хотел с утра, — сказал он немного виновато. — Но ты ушла раньше, чем я проснулся. Пришлось ждать тебя.
Я взяла тюльпаны. Понюхала — они почти не пахли, но это не имело значения.
— Спасибо, — сказала я.
— Как у тебя сегодня было? — спросил он. — Расскажи.
Мы сидели на кухне допоздна — я рассказывала, он слушал. Про бассейн, про массаж, про то, как я лежала в тёплой воде и впервые за долгое время не думала ни о чём. Он слушал серьёзно, не перебивал, иногда кивал. Потом сделал нам чай — сам, без подсказок, нашёл заварку и кружки, поставил чайник.
Это была такая маленькая, незначительная вещь — самому сделать чай. Но я смотрела на его спину и чувствовала что-то, что не умею назвать точно. Что-то тёплое и осторожное, как первый луч в конце зимы.
— Мама позвонит завтра, — предупредил он, садясь напротив. — Будет требовать объяснений.
— Я знаю.
— Ты готова?
— Уже готова, — сказала я. — Я весь день готовилась. — И улыбнулась своей шутке.
Он тоже улыбнулся.
— Знаешь, с чем они так и не справились? — сказал он. — С пирогом. Мама начала, потом бросила. Говорит, тесто не то. Я думаю, просто не умеет так, как ты.
— Научится, — сказала я. — Если захочет.
— А если не захочет?
Я подержала кружку в руках — горячая, приятная тяжесть.
— Тогда на следующий праздник мы закажем еду из ресторана, — сказала я. — Я давно хотела попробовать в том ресторане на Садовой. Там хорошая курица по отзывам.
Сергей смотрел на меня. Потом кивнул — медленно, как человек, принимающий условия нового договора.
— Договорились, — сказал он.
Перед сном я стояла у зеркала в ванной и смотрела на ту же женщину, что утром смотрела на меня в спа. Но что-то изменилось — не в лице, нет. В том, как она держала плечи.
«Не пожалела?» — спросила я её мысленно.
Она улыбнулась.
Нет. Совсем не пожалела.
Завтра будут звонки, объяснения, может быть, слёзы Валентины Петровны и обиженное молчание Ирины. Всё это будет, я знала. Но сегодня был мой день — первый за много лет — и он прошёл хорошо.
Тюльпаны стояли на подоконнике в стакане с водой. Три бледно-розовых тюльпана, купленных у метро в последний момент мужчиной, который наконец что-то понял.
Этого было достаточно.
Этого было даже много.
