Он невысокого роста, плотный, с резкими чертами лица и взглядом человека, которому на съемочной площадке чаще доверяют роли уголовников и «блатных пацанов». В «Интернах» его запомнили по колоритному пациенту с татуировками, в «Ералаше» он десятилетиями играл хулиганов и двоечников. Но когда Павел Кассинский открывает рот в реальной жизни, становится понятно: этот человек умеет бить не только по ролям, но и по именам.
Накануне своего 45-летия сын великого сатирика Романа Карцева решил вспомнить отца, которым гордится, и заодно раздать долги по старой памяти. Досталось всем: и живым, и мертвым, и тем, кто давно превратился в неприкасаемых идолов сцены. Хазанов, Боярский, Гармаш, Моргенштерн, Татьяна Васильева — список тех, кого Кассинский отправил в нокаут, впечатляет.
Но самое интересное даже не в этом. Павел впервые так подробно рассказал, почему они с отцом носили разные фамилии, за что он уважает Кобзона до дрожи, и почему в свои сорок пять он уже не надеется стать отцом. История вышла не просто откровенной — она вышла исповедальной. И где-то даже страшной.
«Ералаш», татуировки и комплекс злодея
Павел Кассинский ворвался на экраны задолго до того, как зритель научился различать актерские фамилии. Конец восьмидесятых, детский юмористический киножурнал, где маленький Паша мелькал в образах тех самых персонажей, которые потом приклеятся к нему на всю жизнь. Хулиганы, двоечники, нарушители спокойствия — режиссеры «Ералаша» видели в нем не ребенка с добрыми глазами, а того самого парня, от которого ждешь подвоха.
Потом были «Интерны», где Кассинский уже во взрослом возрасте появился в образе пациента, решившего доказать всем свою крутизну. Бритая голова, майка-алкоголичка, татуировки на руках — типаж узнаваемый до мурашек. Такие в очередях не стоят, такие вопросы решают быстро и, как правило, нелегально.
— Многие режиссеры почему-то уверены, что я идеально подхожу для ролей отморозков, — усмехается Павел. — Наверное, внешность у меня такая… опасная.
При росте 171 сантиметр и весе под 75 килограммов он действительно производит впечатление человека, с которым лучше не встречаться в темном переулке. Но за этой брутальной оболочкой прячется совсем другой человек — ранимый, принципиальный и, как выяснилось, очень обидчивый. Особенно когда речь заходит о памяти отца.
Карцев или Кац? Почему сын великого артиста взял фамилию матери
Роман Карцев — это эпоха. Его монологи разбирали на цитаты, его дуэт с Виктором Ильченко стал легендой, а дружба с Михаилом Жванецким подарила стране тонны великого юмора. Но мало кто знает, что настоящая фамилия артиста — Кац. Еврейская, звучная, но в Советском Союзе вызывавшая слишком много ненужных вопросов.
— Родители решили не искушать судьбу, — рассказывает Павел. — Фамилия Кац тогда реально могла создать проблемы. И мне, и сестре дали фамилию матери — Кассинские. Она у нас русская, так что я себя русским и ощущаю.
Долгие годы Павел тщательно скрывал, чей он сын. Не потому что стыдился, а потому что не хотел, чтобы его сравнивали. Чтобы не тащить за спиной груз отцовской славы, который для кого-то становится трамплином, а для кого-то — гирей на ногах.
— Я хотел сам пробиваться, сам доказывать, что чего-то стою, — признается актер. — А когда люди узнавали, сразу начинали искать сходство, прикидывать, тянет ли он на сына Карцева или не тянет.
Сейчас, когда отца уже нет, Павел говорит о нем с той особой интонацией, которая бывает только у детей, потерявших родителей во взрослом возрасте. С гордостью. С болью. И с желанием защитить его память от тех, кто эту память когда-то предал.
Кобзон: единственный, кто прошел проверку временем
Из всего созвездия имен, которые окружали Романа Карцева при жизни, только одно вызывает у Павла Кассинского неподдельное восхищение без тени сомнения. Иосиф Кобзон.
— Это был великий человек, — говорит Павел, и в голосе появляются металлические нотки. — И дело даже не в голосе, хотя голос у него уникальный. Дело в том, что он реально помогал людям. Не на камеру, не для пиара, а просто потому что не мог иначе.
Кассинский вспоминает, что у Кобзона всегда работал офис, куда мог прийти любой человек. Без записи, без блата, без нужных знакомств. Секретари обязаны были выслушать, зафиксировать проблему и доложить самому Иосифу Давыдовичу. А тот уже решал: кому — с жильем помочь, кому — с работой, кому — с лечением.
— Он никогда не ждал, когда его попросят, — рассказывает Павел. — Если узнавал, что у коллеги беда, сам звонил, сам предлагал помощь. Это сегодня редкость, а тогда вообще уника было. Поэтому для я него — великий. Хотя бы за это.
В этой характеристике чувствуется не просто уважение, а какая-то почти детская благодарность человеку, который доказал, что слава и деньги не обязаны убивать в тебе человечность.
Хазанов: история предательства, которую не простили
Совсем другие интонации появляются, когда разговор заходит о Геннадии Хазанове. Здесь Кассинский не просто критикует — он выносит приговор. И приговор этот звучит жестко: непорядочный человек.
За этим вердиктом стоит история, которую в семье Карцевых, видимо, пережевывали годами. Роман Карцев полностью подготовил спектакль. С партнершей — Татьяной Васильевой. Долгие репетиции, готовые декорации, сшитые костюмы, назначенная премьера. И тут выясняется, что Хазанов, несколько раз заглядывавший на репетиции, проникся идеей и решил: этот спектакль должен быть его.
— Он пошел к Леониду Трушкину и уговорил отдать постановку ему, — рассказывает Павел. — За спиной у отца, за спиной у Васильевой. Просто переиграл ситуацию под себя.
В итоге спектакль вышел с Хазановым и Инной Чуриковой. А Карцев остался у разбитого корыта. Но это была только первая часть истории.
Вторая случилась позже, когда Роман Карцев обратился к Хазанову с просьбой. Обычной, казалось бы, просьбой — разрешить провести в Театре эстрады вечер, посвященный 75-летию самого Карцева. Хазанов, который к тому моменту уже имел влияние на площадку, назвал цену. Сумма оказалась такой, что у Карцева, по словам сына, челюсть отвисла.
— Это была неподъемная цифра, — качает головой Павел. — Отец, конечно, ничего не сказал вслух, но я видел, как ему больно. Человек, которого он считал если не другом, то коллегой, просто взял и выставил счет. Как в магазине.
С тех пор отношения между двумя артистами превратились в вежливый ноль. А Павел усвоил урок на всю жизнь: талант и порядочность — вещи не всегда совместимые.
Боярские: семейный подряд неискренности
Михаил Боярский в представлении Кассинского-старшего всегда был фигурой неоднозначной. Роман Карцев, по словам сына, относился к нему с подозрением. И это подозрение передалось по наследству.
— Отец считал его весьма посредственным певцом, — говорит Павел без тени сомнения. — При всем уважении к образу, к роли, к тому, что сделал для кино. Как певец — никакой.
Но главные претензии не к самому Михаилу Сергеевичу, а к его детям — Елизавете и Сергею. Здесь Кассинский не выбирает выражений:
— Они неискренние. Совершенно. Им доверять нельзя. Это чувствуется за версту.
Что именно стало причиной такой оценки — неизвестно. Возможно, какие-то пересечения по работе, возможно, личные наблюдения. Но Павел говорит об этом с той уверенностью, которая не требует доказательств. Для него это факт, высеченный в камне.
Современная сцена: Гармаш, Моргенштерн и цирк с конями
Отдельный блок критики Кассинский приберег для нынешнего шоу-бизнеса и телевидения. Здесь он не просто недоволен — он в бешенстве.
— Гном Гномычи, Моргенштерны… — перечисляет Павел и морщится, словно от зубной боли. — Это бездарности, которые оккупировали эфир. Почему они там? Кто их туда пустил? Где вообще цензура на уши зрителя?
Особенно досталось Сергею Гармашу. Казалось бы, народный артист, уважаемый человек, талантливейший актер. Но когда Гармаш появляется в рекламе банка, у Кассинского это вызывает приступ праведного гнева.
— Участвовать в обмане людей — это недостойно, — отрезает Павел. — Для любого актера, а для такого тем более. Реклама банков — это же сплошной развод. Как можно продавать свое лицо под это?
В этом возмущении чувствуется советская закалка: артист должен быть чистым, как стеклышко, и не пачкаться в коммерции. Наивно? Возможно. Но в этой наивности есть что-то настоящее, что-то от ушедшей эпохи, когда слово «совесть» еще не было ругательством.
Татьяна Васильева: границы дозволенного
Еще один удар пришелся по Татьяне Васильевой. Актриса, которую Кассинский знает лично (по той самой истории с несостоявшимся спектаклем), вдруг открылась для него с неожиданной стороны.
— Она рассказала в программе про все свои романы, — удивляется Павел. — Подробно, с деталями. Зачем? Для чего? Это же личное. Неужели нельзя оставить что-то при себе?
Для Кассинского, человека старой закалки, такая откровенность — за гранью. Он не понимает, как можно выносить на публику постельные тайны, как можно превращать свою жизнь в сериал с продолжением. И в этом он, пожалуй, прав. Хотя времена меняются, и сегодня интимные признания стали едва ли не главным товаром на рынке медийных услуг.
Личное: жена, дети и позднее отцовство
Павел Кассинский женат уже десять лет. Его супруга Анна Ерофеева — инженер-эколог, русская, далекая от актерской тусовки. Познакомились, сошлись, живут тихо и непублично. Но есть в этой истории одна нота, которая звучит особенно горько.
Детей у пары нет.
— Уже поздно, — говорит Павел с той спокойной грустью, которая бывает, когда человек смирился с неизбежным. — Мне сорок пять, Анне… тоже не двадцать. Рожать поздно. Ответственность слишком большая.
Он объясняет это не возрастом даже, а подходом к жизни:
— Ребенка мало родить. Его нужно воспитать, поднять, поставить на крыло. Дать образование, подготовить к самостоятельной жизни. А если ты понимаешь, что можешь не успеть? Что сил не хватит? Лучше не надо.
В этих словах — целая философия. Философия человека, который относится к родительству не как к биологической функции, а как к миссии. И который боится эту миссию провалить.
Кассинский отрицательно относится к позднему отцовству и материнству вообще. Считает, что дети должны появляться, когда родители молоды, полны сил и могут не только обеспечить, но и выдержать темп воспитания. В эпоху, когда звезды рожают в пятьдесят и гордятся этим, такая позиция выглядит почти диссидентской.
Наследие: что осталось за кадром
Говоря об отце, Павел часто возвращается к тем, кто был рядом. Виктор Ильченко — партнер Карцева по легендарному дуэту, ушел рано. Михаил Жванецкий — друг и соавтор, тоже уже в вечности. Юрий Гаркави, Марина Богатова, Александр Пальчиков — имена, которые для массового зрителя ничего не значат, но для Кассинского они — золотой фонд.
— Сейчас таких нет, — вздыхает он. — Сейчас другие времена. Другие люди. Другие ценности.
И в этом вздохе — все. И боль утраты, и разочарование в настоящем, и страх за будущее.
Эпилог: стоит ли открыто высказываться о коллегах?
Павел Кассинский выбрал путь откровенности. Он не побоялся назвать вещи своими именами, не спрятался за дипломатичные формулировки, не стал отмалчиваться в угоду политкорректности. Хазанов для него — подлец. Боярские — фальшивка. Гармаш — продался. Моргенштерн — бездарность.
Кто-то скажет: зачем выносить сор из избы? Зачем ругаться с коллегами публично? Другие, наоборот, поддержат: молодец, режет правду-матку.
Сам Кассинский, кажется, не ждет одобрения. Он просто говорит то, что думает. Как умеет. Как привык. Как учил отец — пусть и не всегда словами, а скорее собственным примером человека, который никогда не прогибался под тех, кто сильнее.
Вопрос к читателям: а вы как считаете — стоит ли артистам открыто высказывать мнение о коллегах? Или лучше держать при себе, чтобы не создавать конфликтов? Пишите в комментариях, очень интересно узнать вашу позицию.
