– Вовка, мне трындец…
Эти два слова стали последними, которые великая Людмила Сенчина прошептала своему мужу. Владимир сидел на больничной койке, поставленной вплотную к её кровати, и рассказывал какую-то очередную историю из жизни.
Наверное, чтобы отвлечь, чтобы хоть на минуту забыла о боли. Она слушала молча, с какой-то умиротворённой полуулыбкой. А потом вдруг перебила и сказала прямо, без экивоков, как всегда умела только она. По-простому, по-человечески. Без пафоса.
Владимир потом вспоминал, что даже в тот момент, когда земля уходила из-под ног, она оставалась собой – той самой девчонкой, которая когда-то голодала в Ленинграде, но не сломалась. Которая прошла через предательства, слухи, любовь и ненависть. И которая до самого конца так и не научилась прощать один единственный поступок человека, которого считала братом.
Кусок хлеба с жареным луком
Сейчас, глядя на фотографии ослепительной блондинки с хрустальным голосом, трудно представить, что когда-то она жевала кусок хлеба, присыпанный жареным луком, и считала это пиршеством. Людмила приехала покорять Ленинград из украинского села Кудрявцы. Приехала с одной мечтой – петь. И с пустыми карманами.
В музыкальном училище имени Римского-Корсакова её прозвали «хрустальным сопрано». Голос действительно был необыкновенный – чистый, прозрачный, словно родниковая вода. Но пока сокурсники щеголяли в обновках и ходили на свидания, Сенчина считала копейки. Позже она рассказывала подругам, что именно тогда, в общежитии, поняла простую истину: если хочешь чего-то добиться, придётся терпеть. И она терпела.
Терпела, пока её голос не услышали в Ленинградском театре музкомедии. Хрупкую девушку со светлыми волосами приняли в труппу. Она порхала по сцене, словно фея, и зрители влюблялись в неё с первых нот. Но сама Людмила терпеть не могла, когда ей пели дифирамбы по поводу внешности. Особенно если дело касалось роли Золушки.
– Вы бы видели меня без грима, – отмахивалась она от комплиментов. – На сцене все красивые. Это просто свет и костюмы.
Но один человек видел её настоящую. Без грима, без прикрас, без сценического сияния. И полюбил именно такую – простую девчонку, которая по утрам ходила в халате и варила себе дешёвый кофе.
Любовь, в которой любил только один
Вячеслав Тимошин был старше, опытнее и… несвободен. На сцене они играли любовь, а в жизни она случилась сама собой. Тимошин смотрел на Сенчину такими глазами, что даже посторонние замечали – между ними что-то есть.
Его жена, актриса Татьяна Пилецкая, была женщиной известной, статусной. Когда Вячеслав принял решение уйти из семьи, многие закрутили пальцем у виска. Зачем менять шило на мыло? Но Тимошин мечтал о сыне. И верил, что именно с Людой у него всё получится.
Сама же Людмила позже честно признавалась в разговорах с близкими: большой любви с её стороны не было. Была благодарность, была симпатия, было желание быть нужной. Но той самой, всепоглощающей страсти, о которой пишут романы, – не случилось.
– Я понимала, что поступаю некрасиво, – делилась она много лет спустя. – Но где-то внутри себя я не считала это преступлением. Татьяна была взрослой женщиной, не девочкой. У них не было детей, и он хотел ребёнка. Меня не мучила совесть так, как это должно было бы быть.
Они поженились. Тимошин буквально носил её на руках. А Сенчина… просто жила. Родился сын, которого назвали Славой. Казалось бы – вот оно, женское счастье. Муж обожает, ребёнок растёт, карьера идёт в гору. Но сердцу, как говорится, не прикажешь.
Тот самый «Этот человек»
В середине 70-х Сенчина ушла из театра в «Ленконцерт». Начались бесконечные гастроли, поездки, сборные концерты. И там, в этой круговерти, случилось то, что она сама долгие годы называла только намёками – «Этот человек».
Иосиф Кобзон. Имя тогда уже гремело на всю страну. Он был звездой, мастодонтом эстрады. И он обратил внимание на хрупкую блондинку с хрустальным голосом.
Он ухаживал красиво, по-царски. Осыпал подарками, которых она никогда в жизни не видела. Добивался настойчиво, но деликатно. И Людмила… влюбилась. Сама не заметила, как влюбилась. Потому что от такого напора устоять было невозможно.
– Влюбились-то мы оба, – вспоминала она позже, когда время притупило боль и можно было говорить чуть откровеннее. – Но я быстро поняла: его жизнь – это его жизнь. Там такой уклад, такие обстоятельства… Я присмотрелась и увидела: при всей моей любви это не моё. Совсем.
Кобзон, в отличие от Тимошина, рушить семью не собирался. У него были дети, был статус, был определённый образ. И пусть по стране ползли слухи, пусть шептались за спиной – официально он оставался примерным семьянином. А Людмила осталась с разбитым сердцем и опытом, который научил её одному: нельзя полностью доверяться мужчине, даже если он дарит тебе полмира.
Тимошин обо всём догадался едва ли не первым. Но, к его чести, скандалов не устраивал. Развод прошёл на удивление мирно. Людмила ещё долго жила с ним в одной квартире – просто потому, что новую давали не сразу. Они пили чай на кухне, обсуждали сына, делились новостями. Тимошин всё ещё надеялся, что она вернётся. Делал робкие попытки восстановить отношения.
– Я поставила точку, – объясняла Сенчина. – И только спустя годы поняла, что, возможно, зря. Люди перестанут меня уважать за эти слова, но я тогда просто захотела побыть одна. Мне казалось, что так правильнее. Он пытался меня вернуть, но я была глухой.
Человек-оркестр и серая девичья юбка
Стас Намин ворвался в её жизнь, как ураган. Внук Микояна, музыкант, режиссёр, фотограф, художник – он был личностью масштабной, яркой, неординарной. Они познакомились, и он сразу, без предисловий, предложил:
– Завтра едем на гастроли. Собирайся.
Она собралась. Просто потому, что не могла сказать ему «нет». Намин обладал какой-то гипнотической силой. С ним было интересно, он открывал перед ней дверь в другой мир – мир свободы, рока, западной музыки, о которой в СССР говорили шёпотом.
– Это была почти любовь, – рассказывала Сенчина. – Настоящая, глубокая. Всё было так, как и должно быть между мужчиной и женщиной. Он был образованным, тонким, я чувствовала себя рядом с ним совершенно по-другому.
Они встречались полтора года. А потом ранним утром вся группа «Цветы» в полном составе завалилась к ней на кухню. Намин посмотрел на ещё сонную Людмилу и скомандовал:
– Надевай своё серое девичье платье.
Она надела. И они всей гурьбой поехали в загс. Так в 83-м году Сенчина стала женой рок-музыканта.
Казалось бы, вот оно счастье. Но в том-то и дело, что счастье у каждого своё. Намин мечтал об уютном доме, о семейных вечерах, о детях, которых Людмила почему-то не спешила ему рожать. Он хотел, чтобы жена наконец угомонилась, перестала мотаться по гастролям, сидела дома, варила борщи и ждала его с репетиций.
– Он прав, конечно, – вздыхала потом Сенчина. – Женщина должна быть под мужем. Это правильно. Но тогда женщина перестаёт быть личностью, артисткой. А я уже была артисткой. Меня за это люди полюбили. И я выбрала творчество.
К тому же Намин, при всей своей любви, относился к её репертуару с плохо скрываемым пренебрежением. Песня «Лесной олень» для него была пустым звуком. Он вырос на «Битлз», и лирическая попса казалась ему чем-то несерьёзным, недостойным настоящего музыканта.
Людмила чувствовала эту стену непонимания. А ещё были слухи. Намин ревновал её к каждому столбу. Гастролировали они отдельно, и до него то и дело доходили сплетни о её несуществующих романах. Горячий армянин устраивал сцены, кипел, требовал объяснений. Людмила уставала оправдываться.
Они разошлись мирно, по-взрослому. Поняли, что зашли в тупик. И остались друзьями. По крайней мере, она так думала до поры до времени.
Кореша, ночные разговоры и 50 градусов мороза
После ухода от Намина Сенчиной нужен был новый музыкальный руководитель. И она пригласила никому не известного бас-гитариста Игоря Талькова. Только что ушедшего из группы «Апрель», где ему давали петь всего одну песню и где его амбиции задыхались в тесных рамках.
Она встретила его тепло, по-матерински. А он сначала смотрел свысока, с этаким лёгким пренебрежением. Мол, что я, рок-музыкант, буду работать с исполнительницей «Лесного оленя»? Но уже на третьей репетиции стена рухнула. Они вдруг заговорили на одном языке.
Начались гастроли. И там случилось то, что сама Сенчина называла «корешами не разлей вода».
– Мы ездили по Магаданской области, – вспоминала она. – Там нелётная погода, мы застряли в каком-то общежитии. Мороз под 50. А нам захотелось курить. Мы выскакивали во дворик в одних тапочках, хохотали, дымили и бегом обратно в тепло. И так несколько раз за ночь.
Они могли проговорить до утра. Однажды проболтали всю ночь напролёт. О чём? Да обо всём. О музыке, о жизни, о политике, о Ленине, в конце концов. А утром, часов в восемь, дверь номера открылась, и оттуда вышел Тальков. Прямо навстречу всей группе, которая шла на завтрак.
– Теперь вы понимаете, откуда слухи про нас? – смеялась Людмила. – Попробуй объясни всем, что мы всю ночь о Ленине говорили. А это чистая правда.
Он оставался у неё с ночёвками, как близкий родственник. Спал на диване, пил чай на кухне, они могли молчать вдвоём и чувствовать себя уютно. Между ними не было романа. Было что-то большее – братство, родство душ, редкое взаимопонимание. Или ей только так казалось.
Удар, после которого ставят стены
Конец 80-х. Сенчина ездит на концерты с группой «Электроклуб». На разогреве – никому не известная Ирина Аллегрова. Тальков всё ещё рядом. И вдруг, во время одной из программ, случилась какая-то заминка. Игорь вышел на сцену, взял микрофон и спел «Чистые пруды».
Зал ахнул. Наутро он проснулся знаменитым.
И всё рухнуло.
Он просто перестал с ней разговаривать. Без объяснений, без ссор, без причин. Ещё вчера они хохотали в гримёрке, строили планы, обсуждали новые песни. А сегодня он проходит мимо, словно она пустое место.
– Это было жуткое удивление, – признавалась Сенчина спустя годы. – Больно. Не удар даже, а именно удивление. Потому что от кого угодно я могла такого ожидать, но только не от Игоря. Ни за что бы не подумала, что он способен так поступить.
Она не знала, что случилось. Зазвездился? Решил, что она больше не нужна? Поверил сплетням? Тальков ушёл в сольное плавание и вычеркнул её из жизни. Просто вычеркнул, без права переписки.
С тех пор, говорила Сенчина, она научилась ставить стену. Потому что этот момент стал для неё настоящей трагедией, детской обидой, которая не проходит с годами.
– Есть вещи, которые я никогда и никому не прощу, – отрезала она. – Предательство – одна из них.
Через два года они случайно столкнулись в коридорах «Останкино». Тальков подошёл, посмотрел в глаза и вдруг выпалил:
– Люд, знаешь… А ведь я тебя любил. По-настоящему.
Она опешила. Она-то думала, что они просто кореша, просто друзья. А он, оказывается, носил в себе что-то совсем иное.
Внешне отношения наладились. Они даже записали совместную песню. Но той прежней близости уже не было. Людмила больше не пускала его в свой мир. Стена, которую она возвела после его ухода, осталась стоять навечно.
А вскоре грянул 91-й, и Талькова не стало. Пуля в «Юбилейном» оборвала всё – и обиды, и невысказанные слова, и возможное примирение. Людмила Петровна никогда не комментировала эту тему подробно. Только однажды обронила: «Я не держу зла. Но забыть не могу».
Человек с утюгом
После распада коллектива Сенчина осталась одна. И без концертного директора. Время было лихое, 90-е, кругом криминал. Чтобы провести концерт, нужно было договариваться с людьми, от которых нормальные артисты шарахались. Профессии можно научить любого, а вот надёжности и смелости – нет.
И тут судьба сделала очередной виток.
В Питере актёры строили себе дачи. Нина Ургант, Михаил Боярский, Сенчина – все они осваивали загородные участки. А строил им один мужик – Владимир Андреев. Простой строитель, прошедший Афган. Спокойный, надёжный, молчаливый.
Людмила присмотрелась к нему и поняла: вот оно. То, что нужно. Не мачо с гитарой, не режиссёр с амбициями, не звезда с самолюбием. А просто мужик, который умеет держать удар и не бросает слов на ветер.
Она начала приглашать его к себе под разными предлогами. То кран починить, то розетку поменять. Он приходил, делал, они пили чай. Он рассказывал про Афган, она – про свою жизнь, про предательства, про то, как тяжело остаться без команды.
Однажды он посмотрел на неё внимательно и спросил прямо:
– Людмила Петровна, а вы меня, случайно, не кадрите? Я вам нравлюсь?
Она не стала играть в кошки-мышки. Посмотрела в глаза и ответила честно:
– Да.
Так в её жизни появился Владимир. Человек, который ничего не понимал в шоу-бизнесе, но который стал для неё всем. Она предложила ему стать концертным директором. Он рассмеялся – он же строитель. А потом достроил свои объекты и согласился.
– Он единственный, кто относился к моему творчеству с настоящим уважением, – говорила Сенчина. – Ему было всё равно, что я пою «Золушку». Он считал, что раз люди это любят, значит, это нужно.
25 лет брака. Самый долгий и самый счастливый её брак. Без романтического флёра, без бабочек в животе, без страстей. Но с тем, что оказалось важнее: с уважением, заботой, родством.
– Вся эта любовь-морковь закончилась у меня в 39 лет, – усмехалась она. – А дальше как монастырь. Я прекрасно себя чувствую без любви.
Владимир не просто принимал её такую, какая она есть. Он помогал. Когда перед концертом не хватало времени, он молча брал утюг и отпаривал её концертные платья – эти огромные кринолины, которые она ненавидела гладить.
Однажды она увидела эту картину и не смогла сдержать улыбку: серьёзный мужик, афганец, стоит в гримёрке и сосредоточенно отпаривает рюши. Он заметил её улыбку и буркнул:
– Если бы мне в Афгане сказали, что я буду вот этим вот заниматься… Я б того человека пристрелил на месте.
Она расхохоталась. И пошла на сцену счастливая.
Последний разговор
Она не боялась старости. Не прятала морщины, не стеснялась полноты, не пыталась выглядеть вечно молодой. Она принимала себя настоящую. И жила так, как умела только она – честно, открыто, без фальши.
Но была одна боль, о которой она почти не говорила вслух. Сын Слава давно жил в Америке. Приезжал редко. Звонил нечасто. Она понимала – у него своя жизнь, свои дела. Но материнское сердце ныло. И эта боль была, пожалуй, сильнее всех прежних.
Когда болезнь пришла всерьёз и стало ясно, что чуда не будет, Владимир сделал единственное, что мог. Он договорился, чтобы в палате поставили вторую койку. Рядом с её кроватью. Чтобы быть там каждую минуту.
Он говорил, говорил без остановки. Рассказывал всякие истории, травил байки, вспоминал смешные случаи. Лишь бы она слышала его голос, лишь бы не уходила в тишину.
Она слушала. Молча, с той самой полуулыбкой, которая появляется у людей, которые всё поняли и со всем смирились.
А потом вдруг перебила.
– Вовка, – сказала она тихо, но отчётливо. – Мне трындец.
Он замер.
Это были её последние слова. Простые, человеческие, без пафоса. Как она сама.
Эпилог
Людмилы Петровны не стало 25 января 2018 года. Ей было 67 лет.
Голос, который называли хрустальным, замолчал. Но остались записи, остались фильмы, остались воспоминания. И осталась эта история – история женщины, которая умела любить, прощать, строить стены и снова открывать сердце.
История женщины, которая в конце сказала мужу правду. Потому что врать ему она не умела.
