— Илюша, ты опять опоздал на репетицию! — кричал в прокуренную гримерку худрук Ленконцерта.
Из облака сизого дыма, тяжело опираясь на косяк двери, появился долговязый парень с невероятно грустными и добрыми глазами. Он не оправдывался. Он просто молча смотрел на начальника так, что тому становилось неловко за свой крик. В этом взгляде читалась вся мировая скорбь еврейского народа, помноженная на одесскую наглость.
Ничего, — думал тогда этот худрук, закуривая новую папиросу. — Из этого нескладного парня с чудовищной дикцией ничего не выйдет. Слишком он настоящий для этой фальшивой эстрады.
Как же жестоко ошибались все эти начальники в дешевых костюмах…
Мальчик со скрипкой и улицы Кишинева
Отправимся в жаркий, пыльный июль 1947 года. Кишинев, ремесленный район Магала. Внутри крошечного домика, где стены потрескались от зноя, а во дворе кудахчут куры, родился мальчик. Его назвали Ильей. Настоящая его еврейская фамилия звучала мягко и музыкально — Клявер.
Отец, Лейб Нафтулович (Лев Анатольевич), был простым шорником, чинившим лошадиную сбрую. Мать, Хая Борисовна, домохозяйка, чьи руки вечно пахли тестом и мазутом от керосинки. Семья жила отчаянно бедно. В двух комнатках ютились Илья, его старшая сестра Евгения, дядя Аркадий с семьей и старики-родители.
В пять лет отец принес ему огромную деревянную скрипку. Мальчик плакал, потому что инструмент был больше него самого. Но еврейскому мальчику положено было играть. Однако музыка сопротивлялась. Скрипка визжала, смычок прыгал по струнам, но душа маленького Ильи требовала другого — широких жестов, громкого смеха и трагикомедии подворотен.
Он учился в вечерней школе, где за одной партой с ним сидел будущий композитор Ян Райбург. Они мечтали о славе, сидя на перевернутых ящиках во дворе.
Побег в Москву и армия как школа жизни
В 1965 году восемнадцатилетний Илья Клявер собрал потертый чемодан и уехал покорять столицу. Его приняли в Московское училище циркового и эстрадного искусства. Это были четыре года абсолютного счастья, голода и студенческого братства.
Педагоги хватались за голову: у студента Клявера была ужасная дикция, он шепелявил и глотал окончания. Но пластика у него была невероятная — длинная, нелепая, вызывающая смех одним своим появлением на сцене.
С 1969 по 1971 год — тяжелая, ломающая многих срочная служба в Советской армии. Там, среди кирзовых сапог и портянок, он окончательно понял: чтобы тебя услышали, нужно говорить очень громко или очень смешно. Вернувшись, он взял псевдоним Олейников — фамилию жены Ирины, женщины, которая станет его каменной стеной на всю жизнь. Ирина Олейникова верила в мужа слепо, даже когда холодильник дома был абсолютно пуст.
Двадцать лет в тени: дуэты, отказы и отчаяние
Его путь к признанию — это настоящая драма длиною в двадцать лет. Работа в Москонцерте, затем переезд в холодный, аристократичный Ленинград и Ленконцерт. Гастроли по сельским клубам, где зрители пили водку прямо в зале, а артист должен был развлекать их до седьмого пота.
Он пытался пробиться в кино, но получал лишь эпизоды. Долгие годы он выступал в дуэте «Клявер и Казаков» с Романом Казаковым. Затем, уже как «Казаков и Олейников». Они делали гениальные музыкальные пародии. Но страна их почти не знала.
— Мы играли для пустых кресел в домах культуры, — вспоминал позже Илья Львович. — Я приходил домой, падал лицом в подушку и выл. Мне казалось, что я умру на провинциальной сцене, забытый всеми. Роман умер в 1986 году. Для Ильи это был страшный удар, оставивший его одного на огромной пустой сцене перед равнодушным залом.
Рождение маски: почему мы полюбили его
Как же этот грустный, часто небритый человек с низким хриплым голосом стал всенародным любимцем? Ответ прост: он перестал притворяться. В конце восьмидесятых он знакомится с молодым актером БДТ Юрием Стояновым.
Их встреча — чистая химия. Два огромных, фактурных мужчины, два разных полюса. Один — холеный красавец-интеллигент (Стоянов), второй — заросший щетиной, мешковатый философ-пессимист (Олейников).
Илья нашел свою маску. Маску уставшего от жизни, ворчливого, но бесконечно мудрого обывателя. Ему не нужно было кривляться. Он выходил, тяжело вздыхал, делал паузу своей фирменной тяжелой челюстью и говорил правду. Ту самую кухонную правду, которую думали миллионы мужиков, глядя на развал страны. Народ увидел в нем своего соседа, своего пьющего, но честного дядю Ваню.
Городок, который спас всех
1993 год. Телевидение меняется. На канале РТР рождается программа «Городок». Авторская речь здесь проста: именно эта передача вытащила Илью из ада безвестности.
Девятнадцать лет чистого телевизионного золота. С 1993 по 2012 год они со Стояновым создали более 284 выпусков.
Народный артист Российской Федерации (звание он получил только в 2001 году, слишком поздно для такого таланта!), лауреат премии «ТЭФИ» в 1996-м.
Посмотрите любой скетч. Вот Олейников в роли ленивого сантехника. Вот он — Екатерина Вторая. Вот — умирающий лебедь. Зал рыдает от смеха, а глаза самого Ильи при этом остаются смертельно серьезными. В этом был весь Олейников — трагедия, завернутая в фантик анекдота. За кадром он сочинял музыку, писал песни, выпустил несколько дисков. Его голос — это отдельный музыкальный инструмент, низкий баритон, вибрирующий от сдерживаемого плача.
Последняя осень: битва, скрытая от камер
Осень 2012 года. Внешне всё выглядело привычно. Съемки, гастроли, сигарета в длинных пальцах. Но внутри Ильи Львовича уже разгорался пожар. Pak легких. Болезнь, спровоцированная многолетним курением, сожрала его стремительно.
Голос ушел первым — его забрала болезнь. Илья Олейников молча плакал на съемках за полтора месяца до ухода, когда его озвучивал другой актер.
— Илья сидел в кресле звукорежиссера, слушая чужой баритон из своих уст, — вспоминают операторы. — Он просто беззвучно трясся. Это было страшнее любой истерики.
Они со Стояновым продолжали работать. Юрий гримирует Илью, прячет синяки под глазами и землистый цвет лица под слоем тонального крема. Камера снимает общие планы, крупные планы монтируют из архивов. Зритель ничего не подозревает.
— Работаем, Юрочка, — хрипел Олейников на площадке. — Пока я могу стоять, мы работаем.
Paк съел легкие, но не смог забрать усмешку. Последние фото Ильи Олейникова уже были без знаменитых усов — актер сбрил их во время химиотерапии.
— Он побрился сам, глядя в зеркало больничной палаты, — рассказывает жена Ирина. — Посмотрел на себя голого, лысого, иссушенного и сказал: «Ну хоть теперь я похож на настоящего философа».
Это был акт невиданного мужества. Он знал, что уходит, но не позволял зрителю лишиться праздника.
— Он с трудом поднял голову от подушки и прошептал: «Юр, мы же финал не сняли… Я текст забыл выучить перед уходом…». А потом закрыл глаза, — вспоминал позже Стоянов.
Юрий потом рыдал один в пустой гримерке…
Ирина Клявер нашла нетронутый костюм мужа для вручения Государственной премии, которая пришла через неделю:
На пиджаке до сих пор пришиты магазинные бирки. Илюша ждал этого признания двадцать лет. Награда опоздала ровно на девять дней…
Композитор Ян Райбург нашел на рояле ноты вальса, написанные рукой Олейникова в его последнюю ночь:
— Бумага была теплая, а чернила еще липкие, — вспоминает Райбург. — Там всего восемь тактов музыки абсолютной, невыносимой тоски. Никто никогда не сможет их сыграть правильно.
За неделю ДО в палате онkoцентра сидели двое. Илья, исхудавший до костей, и его сын Денис Клявер, популярный певец, чья группа «Чай вдвоем» собирала стадионы.
— Пап, тебе больно?
— Больно, сынок. Но знаешь… мне больнее от того, что я не успел извиниться перед всеми этими людьми в телевизоре за то, что мало шутил. Я берег свои слезы для дома. А надо было лить их там, на сцене. Чтобы им легче жилось.
Денис Клявер позже вспоминал:
— Мне потом сказали ждать в коридоре. Я стоял там три часа, пока по линолеуму мимо меня провезли каталку, накрытую серой простыней. Я так и не увидел его в последний раз…
— В зале Театра эстрады стояла такая звенящая тишина, что было слышно, как падает пепел с сигареты охранника у входа, — говорит близкий друг семьи. — Страна потеряла своего самого грустного клоуна.
— Мама привезла мешочек родной земли со старого еврейского кладбища, — делится сестра артиста Евгения. — Мы рассыпали ее, потому что он всегда тосковал по южному солнцу, сидя под своим питерским дождем.
…Прошло уже столько лет с той черной осени двенадцатого года. Мы пересматриваем старые записи «Городка». Мы смеемся над теми же шутками. Но скажите честно, положа руку на сердце: кого из современных российских комиков вы будете так же горько и безнадежно оплакивать спустя десять лет после их ухода?
Есть ли сегодня кто-то, чей уход создаст такую же звенящую, трагичную тишину в наших квартирах, какую оставил после себя великий мастер печальной улыбки Илья Олейников?
