Рейс из Москвы в Алма-Ату набирал высоту. На борту летела внушительная делегация. Артисты Большого театра, сменяя друг друга, потянулись по узкому проходу к первому ряду пассажирских кресел самолета. Цель у каждого была одна: подойти к министру и уговорить её вместе выпить.
Однако на подступах к министерскому креслу образовалась непреодолимая преграда. С краю сидела Людмила Зыкина. Певица вытянула ноги, перегородив проход, и отказывалась подпускать к своей соседке кого бы то ни было. О такой своеобразной охране министр попросила её ещё на земле, настояв, чтобы Зыкина села в полете именно рядом с ней.
Молю, не подпускай ко мне никого. Так хочется отдохнуть по-человечески, — жаловалась министр.
Оборонять подступы от настойчивых артистов становилось всё труднее. Зыкина знала, что споить высокопоставленную чиновницу в подобных поездках пытались регулярно, и давно взяла на себя роль негласного телохранителя.
На официальных банкетах певица незаметно подливала в министерскую рюмку обычную воду вместо водки, а если за столом сверлили строгим взглядом жены членов правительства — без заминки выпивала порцию соседки сама, чтобы ту не подводить. Но в самолете фокус с подменой воды провернуть было невозможно.
Зыкина наклонилась к соседке и посоветовала прикинуться спящей. Затем она достала небольшую подушечку и аккуратно подсунула её под уложенные волосы чиновницы. Та послушно закрыла свои глаза и под гул турбин вскоре действительно задремала.
В кресле у иллюминатора спала Екатерина Алексеевна Фурцева, советская «железная леди».
Она умела быть разной, и эта разница часто сбивала людей с толку.
Летом 1967 года в Монреале проходила Всемирная выставка. Жарким вечером на площади перед советским павильоном собралась небольшая группа людей. Дочь генерального консула СССР, ожидавшая вместе с отцом служебную машину, с любопытством разглядывала прилетевшую утренним рейсом из Москвы Екатерину Фурцеву. Вокруг не было никакой массивной охраны, оттесняющей толпу — свита почтительно переминалась поодаль.
Министр культуры стояла не в строгом костюме, а в светлой блузочке с длинным рукавом, хорошо сидящей юбочке и легких босоножках. Высокая, статная, с густыми светло-русыми волосами, которые она всегда сама ловко закручивала на затылке в толстую косу. Фурцева улыбалась, рассказывая консулу о своём долгом и изнурительном перелете через океан. Выглядела она спокойной, уверенной в себе женщиной, а ещё от неё едва уловимо пахло хорошим коньяком — тем самым, которым потчевали в бизнес-классе на международных рейсах. Глубоко посаженные серо-зеленые глаза смотрели по-доброму, а речь звучала просто — без всяких министерских заумностей.
Эта же женщина, умевшая держать марку на дипломатических приемах, по возвращении в Москву собрала сумку и отправилась в Сандуновские бани. Простые москвички регулярно сталкивались с ней в общих помывочных. Фурцева не требовала себе персональных залов и мылась бок о бок с остальными посетительницами. Единственное, в чём она себе не отказывала — любила от души плеснуть пивом на раскаленные камни. От этого по всей парилке мгновенно расползался великолепный хлебный запах.
Людмила Зыкина, которая впоследствии будет бережно охранять сон министра в самолетах, поначалу до ужаса боялась этой женщины. Однажды их общая знакомая, Любовь Шалаева, частая посетительница Сандуновских бань, предложила певице присоединиться к компании Екатерины Алексеевны. Зыкина испуганно ответила: «С Фурцевой!? Да ни за что!».
Вопрос решился неожиданным телефонным звонком. В трубке раздался голос министерской помощницы Любови Пантелеймоновны. Она сообщила, что Екатерина Алексеевна сегодня идет в баню «с девочками», и поинтересовалась, сможет ли Людмила Георгиевна составить им компанию. Отказаться от прямого предложения певица уже не посмела — так и случился их первый совместный поход в парную, положивший начало долгой дружбе.
Эта дружба, зародившаяся в клубах пара, со временем обросла взаимной опекой. Фурцева могла быть жестокой, устраивать разносы, но артисты чувствовали в ней искреннее участие в совершенно любых вопросах. Когда Зыкина развелась с мужем, она первым делом пришла в министерство — каяться. Екатерина Алексеевна долго ругала певицу, та молча терпела. Выпустив пар, министр увидела проступающие слёзы в глазах певицы, сменила гнев на милость и развод одобрила:
— Ты пойми, я ведь добра тебе желаю. Дело даже не в том, что ты — известная певица. Разведёшься один раз, потом второй. А на старости лет одна останешься. Я за это переживаю.
Зыкина выходила из кабинета в слезах, но абсолютно довольная — сама Фурцева за неё переживает!
Своеобразно Фурцева заботилась и об имидже советских звезд. Как-то Зыкина накопила денег на заграничный «Пежо». Пошлина на иномарки тогда была грабительской — двести процентов, но артистам обойти её можно было с разрешения Министерства культуры. Певица отправилась в знакомый кабинет: мол, столько лет работаю, может, разрешите купить?
Министр смерила просительницу тяжелым взглядом:
— А вы что, Люда, в «Волге» уже разочаровались? Вам наша «Волга» уже не нравится?
Зыкина попыталась оправдаться тем, что все вокруг уже ездят на заграничных авто.
— А я не хочу вас видеть на заграничной машине, — сказала Фурцева. — Вы русская женщина, русская певица. Не подводите нас, русских. Лучше купите новую «Волгу».
Певица спорить не стала и за руль французской машины так и не села.
Но и Зыкина в долгу не оставалась, продолжая бдительно следить за тем, чтобы её высокопоставленная подруга не попадала в неловкие ситуации. На праздновании 50-летия образования государства в Кремлевском дворце съездов объявили длинный антракт — часа на полтора-два. Фурцева предложила Зыкиной съездить в министерство пообедать, чтобы не сидеть просто так.
Компанию им составили два заместителя министра — Владимир Попов и Василий Кухарский. За обедом выпили по стопочке водки. Вдруг Попов широким жестом достал припрятанную маленькую бутылочку коньяка из внутреннего кармана пиджака. Зыкина знала, что во второй части торжественного вечера Фурцевой предстоит подниматься на трибуну и произносить речь. Певица перехватила бутылку, плеснула немного коньяка в рюмки заместителей, а остаток хладнокровно выкинула в мусорное ведро.
— Вы меня извините, но водку с коньяком мешать не стоит, — строго сказала она, кивнув на министра. — А потом вам ещё выступать надо.
Фурцева поддержала свою защитницу, заметив, что перед выступлением ей вообще лучше пить сок.
Впрочем, далеко не со всеми творческими людьми отношения складывались так же по-домашнему. Время было сложное, чиновница постоянно оглядывалась на мнение Политбюро, и порой ей приходилось принимать решения вопреки собственной совести.
Актер Лев Дуров, например, дважды приходил к ней на прием со своими проблемами, но так ничего и не решил — уходил ни с чем. При этом даже он признавал, что судить её нельзя, вспоминая, как отчаянно она помогала другим артистам.
А Фаина Раневская отзывалась о Екатерине Алексеевне со смесью благодарности и снобизма. Когда из Парижа приехала сестра Раневской, именно Фурцева помогла выхлопотать для неё столичную прописку в квартире актрисы. Раневская позвонила министру рассыпаться в благодарностях:
— Екатерина Алексеевна, я не знаю, как вас благодарить… Вы — мой добрый гений!
— Ну что вы! Какой же я гений? — ответила Фурцева. — Я скромный советский работник….
Пересказывая позже этот диалог, Фаина Георгиевна добавляла, что министр была человеком «крайне невежественным», но тут же признавалась, что очень, очень ей благодарна за ту помощь. Муслим Магомаев и вовсе писал в мемуарах, что лучшего руководителя у культуры не было и вряд ли уже будет — она находилась на своем месте и искренне любила артистов.
Последний министр культуры СССР Николай Губенко тоже считал её потрясающим тружеником, отмечая, что во властных структурах очень не хватает женщин с их природным миролюбием и умением соединять несоединимое.
Осенью 1974 года Людмила Зыкина только-только вернулась с гастролей из Ижевска. Дома шаром покати, из съестного лежала лишь припасенная рыба, и больше ничего. И тут в квартире раздался телефонный звонок. Знакомый голос министерской помощницы Любови Пантелеймоновны позвал на встречу. Певица согласилась.
Обычно к таким посиделкам Зыкина готовилась основательно. Если о таких встречах договаривались заранее, она пекла домашние пироги с капустой или яблоками, которые Фурцева очень любила. Заваривала крепкий вкусный чай, щедро добавляя в заварку малину или бруснику. В этот раз обошлись пивом и той самой рыбой, пожаренной певицей наспех. Они снова сидели в бане — в том самом месте, где горячий пар смывал не только усталость, но и строгую субординацию, позволяя двум женщинам просто поговорить по душам.
Это было 24 октября 1974 года. Накануне смерти Екатерины Алексеевны.
Через несколько дней Зыкина стояла у гроба своей покровительницы и подруги. Высокие кабинеты, правительственные ложи, заграничные делегации — всё это теперь было в прошлом. Вместо официальных речей над телом министра культуры СССР зазвучал русский народный плач. Певица пела: «Ох, не по реченьке лебедушка все плывет. Не ко мне ли с горя матушка моя идет?..».
Споры о ней не утихнут и спустя десятилетия. Поколения сменятся, а люди всё так же будут яростно скрещивать шпаги в обсуждениях. Одни назовут её Екатериной Великой, искренне веря, что она преобразила советскую эпоху и сделала для страны столько, сколько не делал никто.
Другие в тех же обсуждениях будут безжалостно обвинять её в сгубленных жизнях и сломанных карьерах. Для одних она навсегда останется жестоким номенклатурным функционером, для других — обаятельной женщиной и потрясающим тружеником. Время, как водится, рассудит.
