Крещенские харьковские морозы пробирали до костей, но толпа у здания оккупированной немцами городской тюрьмы топталась на снегу много часов подряд. Кутаясь в платки и старые пальто, женщины ждали хоть каких-то вестей о своих арестованных мужьях, братьях и сыновьях. По рядам уже пополз шепоток, что никого не отпустят и всех ждет расстрел, но люди упрямо продолжали стоять у ворот. Среди них мерзла женщина с маленьким сыном. Они искали главу семьи несколько недель, прежде чем узнали, где именно его прячут.
Ворота лязгнули и медленно поползли в стороны. Из внутреннего двора вырулила колонна грузовиков. В кузовах машин вповалку, словно заготовленные на зиму дрова, лежали люди. Над ними, расставив ноги в стороны, возвышались эсэсовцы. Солдаты держали наготове автоматы и внимательно следили за тем, чтобы никто из пленников не смел даже шелохнуться.
Тогда толпа поняла, что грузовики едут к месту казни, и сотни женщин сорвались на истошный крик. В эту же секунду в кузове одной из проезжающих машин резко вскочил на ноги человек. Он сорвал с головы шапку и с силой швырнул её прямо на растоптанную зимнюю дорогу. Немецкий конвоир тут же с размаху ударил прикладом ему по голове. Мужчина упал обратно на доски, а следом прозвучал выстрел.
Люди кинулись к брошенной шапке. Женщина с мальчиком пробились к ней одними из первых. Всматриваться и гадать кому принадлежала эта вещь им не пришлось — они сразу узнали знакомый крой. Семилетний Коля Сличенко только что в последний раз увидел своего отца.
После того страшного дня детство для Коли закончилось. Семья стремительно погружалась в нищету, в дом пришел голод. Вскоре не стало бабушки — она ушла из жизни от истощения. И тогда же мать расскажет сыну, почему на самом деле забрали отца.
У главы семьи был лучший друг, еврей по национальности — дядя Саша. Когда немцы вошли в Харьков и начали с облавами ходить по домам в поисках евреев, Сличенко-старший не смог остаться в стороне. Он отдал другу свой паспорт — мужчины были внешне похожи. Сашу в итоге трогать не стали и одной ночью он тайком сумел вырваться из города, а вот за его спасителем через десять дней пришли.
Харьков тем временем превратился в мясорубку, город дважды переходил из рук в руки. И однажды, когда фашистов в очередной раз отбросили, к дому Сличенко подкатил армейский грузовик. Из кабины лихо спрыгнул лейтенант в гимнастерке. Это был тот самый спасенный дядя Саша. Он привез неслыханное по тем временам богатство — три огромных мешка картошки. Лейтенант широко улыбался, предвкушая встречу со своим другом и спасителем. Он ещё ничего не знал. Но когда из ворот вышла почерневшая от горя мать Николая, никаких слов не понадобилось. Саша заглянул ей в глаза, всё понял, и два взрослых человека стояли посреди двора, обнявшись, и горько плакали.
Зимой дрова в разрушенном городе ценились на вес золота. Мальчишки сутками бродили по улицам, выискивая в снегу хоть какие-то щепки. Как-то раз Коля искал дрова со своим приятелем, и тот выковырял из промерзшей земли дощечку, густо измазанную мазутом. Дружок уже занес топорик, чтобы разрубить находку напополам, но Колю словно что-то толкнуло изнутри: он начал умолять отдать деревяшку ему. Принес домой, мать принялась оттирать грязь и вдруг радостно закричала: из-под слоя мазута на них смотрел лик Знаменской Божьей Матери.
Вскоре линия фронта снова сдвинулась, и немцы опять оказались на подступах к Харькову. Мать положила перед найденной иконой две одинаковые скрученные бумажки. На одной написала «уходить», на другой — «остаться». Три дня спустя она вытянула первую попавшуюся. Развернула. «Уходить».
Собрали нехитрые пожитки в маленькую повозку и вместе с другими семьями двинулись прочь от города. Дорога превратилась в бесконечный кошмар. По ночам немецкие бомбардировщики с ревом утюжили караван беженцев. Люди в панике кидались в сугробы. Мать Коли прикрывала собой детей, намертво вцепившись в икону, и шёпотом молилась. В уцелевших селах их тоже не ждали. Едва цыгане стучались в избы, просясь на постой, из-за дверей кричали: «Уходите! Нам проблемы не нужны! Фрицы близко!».
Из этого ада им все-таки удалось вырваться. Весной 1943 года изможденная семья чудом добралась до Воронежской области. Коля, как самый старший ребенок, пошел работать наравне со взрослыми.
Их определили в колхоз «Лоло Октябрь». Место было необычным — это был сугубо цыганский колхоз. И парадоксальным образом именно здесь, в военные годы, оборванный и голодный подросток впервые по-настоящему соприкоснулся с культурой своего народа.
Люди по вечерам собирались у костров. Взрослые пели, танцевали, рассказывали истории. Коля впитывал всё это как губка. Он быстро научился играть на гитаре, начал плясать и петь. Чем старше он становился, тем чаще слышал у костра одни и те же разговоры: «Тебе, Никола, в Москву надо. Есть там театр «Ромэн»».
Для неграмотного подростка, который смутно представлял себе, что такое вообще театр, слова эти звучали как названия далеких планет. Где он — и где Москва? Но зерно упало в благодатную почву. Мечта о сцене начала разъедать его изнутри. И однажды старый цыган, затянувшись глиняной трубкой, оглядел сидящих у костра и произнес: «Ну что, ромалэ, подсобим Николке?».
В послевоенной цыганской деревне живых купюр отродясь не видели, работали за палочки-трудодни в ведомости. Но ради способного парнишки с гитарой колхозники скинулись буквально по горсти урожая — каждый двор отсыпал по полмешка пшеницы. Зерно отвезли на ближайший базар, выручили немного наличности и вручили Коле билет на поезд. Он отлично понимал, что подвести своих просто не имеет права.
Столица встретила его сурово. О гостиницах юноша даже не слышал, да и платить за них было нечем, поэтому первое время пришлось ночевать прямо на вокзале. Оттуда же, едва дождавшись утра, он рванул по заветному адресу. В те годы цыганский театр «Ромэн» базировался не на Ленинградском проспекте, а в Большом Гнездниковском переулке неподалеку от улицы Горького. До революции эти стены помнили знаменитое кабаре «Летучая мышь».
На часах было семь утра, когда парень начал отчаянно колотить в дубовые двери. Заспанный сторож смерил взглядом Колю: «Ты с Луны свалился? К одиннадцати приходи, нет ещё никого».
На дворе стоял мороз, возвращаться на вокзал не было смысла, и Николай остался караулить у входа, дрожа от холода. Наконец, ближе к полудню, потянулись первые работники сцены. У цыган ведь как — если видят своего, мимо никогда не пройдут — обязательно поинтересуются, чьих он будет и куда путь держит. Народа мало, мир тесен, и общие знакомые находятся уже на второй минуте разговора.
Молодые артисты выслушали стучащего зубами парня и взяли над ним шефство. Пока ждали главного режиссера, они на пальцах объяснили Николаю театральную специфику, подсказали выигрышные приемы для того, чтобы его взяли в театр и пообещали замолвить за него словечко.
На самом прослушивании Сличенко выдал всё, что копилось в нём годами. Он отпел и отплясал свой номер, остановился посреди сцены и ждал от приёмной комиссии хоть каких-то слов. Но в зрительном зале не раздалось ни звука. Пауза затягивалась и парню на мгновение показалось, что он сейчас потеряет сознание от волнения.
Внезапно с кресла поднялся крупный мужчина — звезда театра, прославленный актер Сергей Шишков. Он не сказал, а крикнул на весь зал: «Наконец-то пришла мне замена!». И вслед за его словами приемная комиссия разразилась аплодисментами.
Так голодный мальчишка из воронежского колхоза был зачислен во вспомогательный состав. Театр заменил ему дом и стал единственным смыслом существования.
Молодого артиста не спешили выводить на первый план. Николай пропадал на многочасовых репетициях, покорно отыгрывая безымянные выходы в массовке. Ситуация кардинально изменилась на одной из неформальных актерских посиделок. Собралась пестрая компания, гитары привычно переходили из рук в руки. Когда очередь петь дошла до Сличенко, он отложил инструмент в сторону и начал петь а капелла. Он затянул «Очи черные, очи страстные». Коллеги сразу же перестали звенеть бокалами. С этого дня парню начали регулярно отдавать главные партии в постановках.
За театральными премьерами логично последовало кино. А после выхода на экраны музыкальной комедии «Свадьба в Малиновке» на Сличенко обрушилась сумасшедшая популярность. Его песни безостановочно крутили по радио, а живые выступления превращались в стихийные бедствия. Советские стадионы трещали по швам от наплыва зрителей. Во время одних таких гастролей в Воронеже милицейское оцепление не удержало толпу: сотни девушек прорвались и хлынули прямо на футбольное поле. Артист едва успел запрыгнуть в салон служебной машины и заблокировать двери. Поклонницы облепили машину, поднатужились, оторвали тяжеленный автомобиль от земли и на руках понесли его к выездным воротам.
Подобное безумие сопровождало Сличенко не только в родной стране. В парижской «Олимпии» французы устроили цыганскому певцу получасовую непрерывную овацию. После финального поклона обезумевшая публика подхватила его на руки и порывалась нести по ночной улице прямо к Триумфальной арке. Даже японцы — жители единственной в мире страны, где никаких цыганских диаспор не было, — влюбились в Сличенко. Зрители в Токио отказывались расходиться, кричали из партера, не давая работникам сцены закрыть занавес, и быстро окрестили гостя «господином «Оци церные»».
Но самым преданным фанатом артиста стал Леонид Брежнев. Генеральный секретарь настолько высоко ценил его творчество, что ради правительственных концертов отменял его гастроли. Сличенко мог прилететь в Кишинев, узнать, что все билеты на его концерт распроданы, а через час получить правительственную телеграмму. Концерт немедленно отменялся, если у главы государства намечался праздник, и певец летел прямиком в Георгиевский зал Кремля.
Один из таких праздников проходил весной 1982 года. Николай готовился к своему выходу в гримерке, когда дверь тихонько приоткрылась. На пороге стоял всесильный министр культуры СССР Петр Демичев. Чиновник подошел к артисту и сказал: «Леонид Ильич просит исполнить есенинское «Письмо матери»». Сличенко побледнел. Эту сложную песню он не включал в репертуар уже несколько лет и честно признался министру, что плохо её помнит и боится забыть слова прямо у микрофона. Демичев внимательно его выслушал и с коварной улыбкой ответил: «Ну, Леониду Ильичу мы ведь не будем отказывать».
Артист вышел на сцену. Музыка полилась в зал, слова всплыли в памяти сами собой. Когда отзвучал последний аккорд, Брежнев, который к тому времени был уже очень тяжело болен, неожиданно поднялся со своего кресла. Он выпрямился во весь рост, поднял руки вверх и, совершенно не стесняясь текущих по лицу слез, закричал на весь зал: «Это прекрасно! Спасибо!».
Со своей первой женой, актрисой Сетарой Казымовой, Сличенко познакомился на киносъемках. Они поженились, но спустя восемь лет союз изжил себя, и супруги мирно разошлись каждый в свою сторону.
А затем Сличенко увидел Тамиллу Агамирову. И пропал.
Она пришла в «Ромэн» по личному приглашению самой Ляли Черной и моментально стала примой. Невероятной красоты азербайджанка, к тому моменту успевшая прославиться на весь Советский Союз после выхода фильма «Дон Кихот». Николай влюбился так сильно, что и думать о ком-то другом не мог. Проблема заключалась в том, что гордая красавица совершенно не спешила отвечать взаимностью.
Осада неприступной крепости растянулась на пять долгих лет. В ход пошел весь арсенал ухаживаний: Сличенко пел серенады под её окнами, падал на колени, умолял и клялся. Годы спустя он будет со смехом вспоминать те времена: «Ну, и я ведь ничего такой был, внешне-то! Чё она меня так долго мучила?».
Крепость в итоге пала, и они стали неразлучны. Война и голод сожрали детство Николая, лишив его возможности получить нормальное образование. Наверстывать упущенное пришлось уже в зрелом возрасте. Супруги вместе записались в Школу рабочей молодежи. Тамилла, за плечами которой лежал диплом Бакинского театрального института, втискивалась за одну школьную парту со своим мужем и заново проходила всю программу, лишь бы он не чувствовал себя не в своей тарелке.
Разлуки давались Сличенко тяжело. Когда он уезжал в заграничные турне, поклонницы толпами стояли у гостиниц, где он останавливался, а советский кумир сидел в номере и рвался домой в Москву. Во время одних таких гастролей организаторы всерьез испугались, что главная звезда сорвется, разорвет международный контракт и просто улетит к жене. В итоге Тамилле экстренно оформили визу и отправили ближайшим рейсом к мужу.
Они прожили бок о бок 60 лет. Когда при Николае Алексеевиче кто-то начинал рассуждать о том, что любовь живет три года, он недовольно морщился и обрывал эти разговоры, считая их чушью. Он был уверен, что за полвека они с женой настолько проросли друг в друга, что сам он стал отчасти азербайджанцем, а его утонченная супруга — наполовину цыганкой.
Уже в весьма преклонном возрасте, нянча правнуков, они пошли в церковь и обвенчались. Артист рассудил: каждый человек проживает две жизни — земную и небесную. И если с земной всё сложилось, то венчание — это единственный надежный способ остаться со своей Тамиллой навсегда.
В середине семидесятых Николай Алексеевич взял на себя руководство родным театром «Ромэн». За годы у руля он превратил его в уникальный музыкально-драматический коллектив, где наравне с цыганскими гитарными переборами ставили Лескова, Толстого и Мериме. Сличенко свято верил: если театр замкнется только на цыганских песнях и плясках, он быстро выдохнется и умрет. Ему было важно доказать, что цыганское искусство — это не дешевая «цыганщина» для развлечения публики, а глубокий трагизм и поэзия.
Даже став мэтром, он не потерял связь со своими с корнями. Когда его спрашивали, как он, городской житель, обходится без цыганской свободы, Сличенко лишь улыбался и кивал на свою домашнюю коллекцию. Больше полувека он собирал фигурки лошадей: деревянных, стеклянных, бронзовых. Первую ему подарила теща, и с тех пор «табун» в отдельной комнате только разрастался.
— Цыганская свобода всегда со мной, — отвечал он.
А ещё Николай Алексеевич говорил, что в редкие моменты ему удавалось выбраться к родным в Воронежскую область. Там им очень гордились. Никуда не делись пляски и песни у костра, с которых когда-то начался его путь.
Он ушел 2 июля 2021 года, в возрасте 86 лет. В последние годы его часто спрашивали о секрете долголетия. Сличенко говорил:
— Нет никакого секрета. Я просто счастлив быть «богатым» человеком, но не в смысле денег. На земле меня держит другое богатство: жена, трое детей, пятеро внуков, правнуки.
Каждый год 8 апреля, во Всемирный день цыган, который Николай Алексеевич называл днем памяти и печали, он вспоминал тех, кто не вернулся с войны. Вспоминал своего отца и ту брошенную на дорогу шапку. Он так и не узнал, где покоится его отец, но всю жизнь прожил с ощущением, что Бог тогда, в 1943 году, не зря вывел их семью из Харькова по знаку иконы. А эта самая икона Знаменской Божьей Матери, которую он когда-то маленьким мальчиком нашёл в промерзшей земле, стояла на столе. Мать отдала её ещё перед тем, как отправила Николая в Москву, сказав: «Бери. Она тебе всегда поможет». И действительно помогла.
