…Город Коряжма Архангельской области утопает в запахе целлюлозы и таежной хвои. Именно там, среди серых панельных коробок, в голове шестилетнего Саши Пескова впервые вспыхнула ослепительная мечта — не о покорении космоса или полетах на истребителе, а о старомодном рыжем парике клоуна.
Ему нужен был смех, тот самый, что заставляет людей забывать о тесноте своих кухонь. В 1977 году он вырвался из этого промозглого мира в Москву, переступив порог Государственного училища циркового и эстрадного искусства.
— Ты слишком хрупкий для манежа, мальчик, — цедил сквозь усы старый педагог, глядя на его тонкие запястья.
Но Саша твердо знал: легкость воздушного гимнаста обманчива. Она требует стального стержня внутри. Он перевелся, грыз гранит акробатики до кровавых мозолей, пока судьба не решила проверить этот стержень на излом.
На третьем курсе жизнь сделала резкий вираж. Вместо учебной аудитории — плац Таманской дивизии. Но даже в кирзачах и форме мышиного цвета он умудрялся оставаться артистом. Ансамбль песни и пляски стал его первым настоящим театром, где ефрейтор Песков дорос до руководителя коллектива, научившись держать внимание сотен суровых мужиков одной лишь взятой нотой.
Сухой треск позвонков
Дембельнулся он в восемьдесят третьем, окрыленный, пахнущий дешевым одеколоном и молодостью. Вернулся в училище, чтобы закончить начатое. До выпуска оставались считанные месяцы. Третье учебное сальто-мортале началось как обычно — мощный толчок ногами, взлет над батутом, слепящий свет тренировочного зала. А закончилось оглушительной тишиной. Не было боли, только мерзкий, влажный хруст, эхом ударивший по барабанным перепонкам.
И словно небо решило добить упавшего окончательно. Из дома посыпались телеграммы одна чернее другой. Отец, хлопнув дверью, ушел в туманную даль новой жизни, бросив семью без копейки. Мать, обезумевшая от горя, попала под колеса грузовика, перебегая дорогу в неположенном месте. Лежа в палате, пропитанной запахом гипса и отчаяния, двадцатидвухлетний Александр понимал: того рыжего клоуна больше нет. Есть калека, обремененный разрушенной семьей.
Мужчина в колготках и фиктивная вдова
Чтобы выжить в столице, пришлось ломать себя через колено. Цирковая спина болела так, что выть хотелось, но нужно было есть. Он спустился в подвалы провинциальных филармоний. Скрипучие ДК, равнодушные зрители в кроличьих шапках, гонорары, которых хватало разве что на макароны.
В конце восьмидесятых Москва наконец заметила его бледное, нервное лицо. Борис Брунов, патриарх столичной эстрады, разглядел в нем нечто большее, чем просто травмированного гимнаста. Так родилась синхробуффонада.
Его дебют на «Песне-89» прогремел разорвавшейся петардой. На сцену выпорхнуло существо неопределенного пола: тонна грима, страусиные перья, капроновые чулки и невероятная, змеиная пластика.
— Да, я — мужчина в колготках! И плевать мне, кто и что думает, глядя на мою задницу со второго ряда! — орал он в гримерке, смывая клей с век. — Пусть обсуждают, пусть ненавидят, главное — покупают билеты!
Он создал галерею из полутора сотен лиц. Пугачева смотрела его номер из-за кулис, а после финала молча зашла в гримерку и поставила перед ним ведро бордовых роз. Это была высшая степень признания примадонны.
Ради московской прописки, этой бумажки, открывающей двери в большой мир, ему пришлось совершить поступок, достойный пера Гоголя. Шестьдесят пять лет. Хронический алкоголизм. Комната в общежитии коридорного типа, где в очереди на кухню стояли еще двадцать таких же «мертвых душ». Свадьба напоминала траурный ужин.
— Баба Лиза уже лыка не вязала, — вспоминал позже Песков, кривя губы. — Мы приехали в ЗАГС, она посмотрела на бланк мутными глазами и вместо подписи ткнула крестик ручкой. Я сунул ей бутылку водки в авоську, мы вышли, и больше я эту женщину никогда не видел.
Через месяц почтальон принес похоронку. Самая короткая семейная история в стране закончилась, не успев начаться.
Галина, Дария и пустота между ними
Настоящее чувство пришло позже, обернувшись актрисой Галиной Хайруллиной. Тихая свадьба, рождение дочери Дарии. Казалось бы, вот оно, спасение. Но ледяной ветер чужого успеха сквозил сквозь щели их семейного очага. Галина устала быть женой кометы, которая прилетает домой раз в месяц, пахнет чужими духами и валится спать замертво. Они расстались тихо, без битья посуды.
Когда спустя годы Галине поставили диагноз, звучащий как приговор, бывший муж появился на пороге ее квартиры с сумками лекарств.
— Уйди, Саша. Мне не нужна твоя жалость, — шептала она, отворачиваясь к стене.
— Молчи, дура, — грубо ответил он, ставя чайник на плиту. — Жалеть будешь ты меня, когда я стану старым и никому не нужным. А сейчас тебе нужны антибиотики. Открывай рот.
Он сидел рядом ночами, держал ее за руку во время химиотерапии и вытащил с того света. Долг был возвращен.
А дочь… Дария выросла красивой, чужой и осуждающей. Ей было невыносимо стыдно за отца, скачущего по сцене в женском платье. Когда она выходила замуж, список гостей составлялся прицельно: мамы, подруги, коллеги. Места для короля пародии там не нашлось.
— Мой отец — посмешище, — говорила она будущему мужу.
Теперь она работает администратором в детском центре «Непоседы», пытаясь построить нормальный, скучный мир, в котором нет места блесткам и накладным ресницам. Их редкие звонки сводятся к обсуждению погоды.
Желчь поджелудочной железы
2010-е принесли новую боль, на сей раз стреляющую прямо под ребра. Приступ панкреатита скрутил его в гостинице Нижнего Новгорода. Белая горячка гастролирующего артиста. Нерегулярная сухомятка, коньяк вместо воды, три часа сна в автобусе. Поджелудочная железа объявила забастовку.
— Знаете, что такое настоящий стыд? — говорил он своему директору, зеленея лицом. — Выходить на бис после Аллы Пугачевой, чувствуя, как по ногам течет теплое. Организм просто отключается от боли.
Пришлось покупать специальные взрослые подгузники. Король пародии, шут гороховый, сидит в золотой уборной и боится кашлянуть.
Юбилейный концерт 2018 года должен был стать триумфом. Огромный зал, живой оркестр, цветы. Александр отработал программу на морально-волевых, сжимая зубы каждый раз, когда диафрагма давила на больной орган. После этого занавес закрылся навсегда. Звонки от продюсеров стихли. Телевизионные редакторы, почуяв смену ветра, стали обходить трансвеститов стороной — эпоха стала пуританской и злой.
Розыск, долги и глухонемая кирпичная стена
Театр Александра Пескова превратился в памятник самому себе. Налоговая инспекция опечатала двери с бюрократической вежливостью. Сумма долгов росла как снежный ком, перевалив за тринадцать миллионов рублей. В какой-то момент фамилия некогда всенародного любимца появилась в базах судебных приставов с пометкой «объявлен в розыск».
Началась позорная распродажа. Его трехэтажный особняк в элитном поселке — с мраморными лестницами, зимним садом и лепниной, стоивший полмиллиарда, — оказался никому не нужен. Богатые люди нового поколения предпочитают холодные стеклянные кубы без золотых канделябров. Дом стоял пустой, пугая соседей темными окнами. Удалось сбагрить лишь московскую квартиру, переехав в ветхий подмосковный домик, где штукатурка сыпется прямо на паркет.
— Я живу на пенсию матери, — признался он недавно какому-то блогеру, поймавшему его у калитки. Седой, уставший человек в растянутом свитере. — Сижу на балконе, смотрю ток-шоу про ДНК-тесты. Иногда плачу, иногда смеюсь. Время мужчин в колготках ушло безвозвратно. Сейчас за походку Бориса Моисеева можно получить уголовную статью. Где мои героини? Вайкуле уехала, Пугачева вне игры. Пародировать Моргенштерна? Для этого не нужен талант, достаточно кривого зеркала. Мой жанр умер вместе со страной, которую я веселил.
Эпилог: Аплодисменты в пустоту
История Александра Пескова — это классическая античная трагедия, переодетая в перья и пайетки. Человек, отдавший свой хребет, нервы и печень алтарю публичного веселья, остался на старости лет в гулком доме с одиноким телевизором.
Он все еще держит спину неестественно прямо — память о том сломанном сальто. Он все еще умеет за секунду изменить лицо до неузнаваемости. Но зеркало в ванной показывает лишь шестидесятилетнего усталого мужчину с потухшими глазами.
Иногда по вечерам, заваривая дешевый чай, он включает старые записи с VHS-кассет. Смотрит, как молодой, дьявольски красивый парень рвет жилы на сцене Театра эстрады. Зал ревет. Люди падают с кресел.
— Второго такого идиота, который положит всю жизнь на этот алтарь, не будет, — бормочет он погасшему экрану. Выключает видеомагнитофон и идет принимать вечернюю дозу таблеток. Смех утих. Осталась только звенящая, горькая тишина…
