Иногда я открываю старые, пожелтевшие программки Театра имени Вахтангова. Провожу пальцем по выцветшим чернилам, ищу знакомые имена. И почти всегда останавливаюсь на одном — Елена Добронравова. В этом имени звучит что-то строгое, дворянское, холодное, как хрусталь.
Читатель, ты наверняка видел её лицо на старых открытках: огромные глаза, высокие скулы и взгляд женщины, которая знает о жизни что-то такое, о чем остальные предпочитают молчать. Она была обречена на успех, но стала заложницей собственной гордости.
Оленёнок, потерявший вожака
Наша сегодняшняя героиня Елена родилась 21 июля 1932 года в Москве, в гулкой квартире дома артистов МХАТа. Её отцом был Борис Добронравов — человек, которого сам Сталин ценил за абсолютную правду на сцене. Ее мать, Мария Добронравова, служила в вокально-драматической части театра.
В семье её звали Оленёнком за хрупкость и огромные глаза. Отец, народный артист СССР, души в ней не чаял. Пил с дочкой чай по утрам, заходил пожелать спокойной ночи. И мечтал однажды выйти с ней на сцену в «Отелло», где она сыграла бы Дездемону.
Но в 1949 году, когда Лене было всего семнадцать, этот мир рухнул. Борис Георгиевич умер прямо в театре, отыграв сцену в «Царе Федоре Иоанновиче». Он едва успел открыть тяжелую железную дверь за кулисы и упал замертво. Для девочки это стало не просто потерей, а крушением вселенной.
Елена лишилась не только отца, но и главного защитника, который мог бы сгладить острые углы её характера. Характера, надо сказать, непростого. Елена была папиной дочкой, воспитанной на высоких идеалах МХАТовских пауз. И не терпела небрежности.
Скандал в храме искусства
Путь к рампе для Елене вовсе не был усыпан розами. Сначала Школа-студия МХАТ, откуда её едва не отчислили за профнепригодность и конфликт с мастером Георгием Герасимовым — старым недругом её отца. Спасла лишь тётка, Елизавета Алексеева, легенда Вахтанговского театра, пригрозившая дойти до самого верха. Елена перевелась в Щукинское училище.
Лена окончила Щукинское в 1954 году и сразу надела свитер с высоким горлом — униформу своей героини Кати Травниковой в фильме Иосифа Хейфица «Большая семья».
Эта роль принесла ей не просто славу на весь Союз, но и международный шлейф популярности. В 1955 году в Каннах этот советский фильм получил главный приз. И французские критики наперебой писали о «невероятной, почти аристократической красоте русской актрисы».
Казалось, вот оно, начало великой карьеры. Но вместо триумфа наступила вязкая, тягучая тишина. Ее просто перестали снимать…
Тень за спиной и несостоявшийся побег
Почему режиссёры обходили её стороной? В кулуарах шептались о её «неженском» характере. Елена Добронравова была слишком независимой, слишком гордой. Она спорила с постановщиками, требовала переписывать сцены и не желала быть просто красивой декорацией. В советском кино, где его величество режиссёр был царем и богом, такое поведение считалось самоубийством.
Ей прочили сыграть Веронику в «Летят журавли», но роль отдали Татьяне Самойловой. Её звали в «Офицеры», но опять что-то не сложилось. Сама Елена, по воспоминаниям коллег, смотрела на эти упущения с ледяным спокойствием. Она не умела заискивать. И ее просто гнали со съемок.
В её жизни был момент, когда всё могло перевернуться. Говорят, за ней ухаживал французский аристократ, потомок рода Голицыных. Он звал её в Париж, обещал виллу и безбедную жизнь. Елена отказалась.
— Я не могу быть красивой игрушкой, — сказала она. — И не хочу быть обузой.
Она выбрала остаться в холодной Москве, но сохранить себя.
Брак без эха и холодные стены Вахтанговского
В личной жизни тоже не случилось пожара. Она вышла замуж за писателя Эдуарда Шима (Шмидта). Это был союз двух закрытых миров.
Шим не любил театральные вечеринки, она сторонилась литературных посиделок. Позже актриса Наталья Белохвостикова скажет:
— Тени великих родителей для детей тяжелы. У неё не было полосы для разгона.
Елена называла свой брак «расчетливым», но не в денежном смысле — она рассчитывала на покой, которого так и не нашла. Детей у них не случилось. Брак рассыпался, не оставив после себя ни скандалов, ни мемуаров.
В Театре имени Вахтангова она прослужила 45 лет, до самого конца. Но главных ролей там тоже было ничтожно мало. Она играла в «Иркутской истории», в «Дионских играх», но зритель шел смотреть на Юлию Борисову или Людмилу Максакову. Добронравова оставалась в тени — безупречная, элегантная, но забытая. Её голос, поставленный ещё отцом, звучал со сцены всё реже.
Пыль на старом комоде
Последние годы её жизни — это безмолвная, почти болезненная драма.
Новый российских кинематограф 90-х уж точно не нуждался в актрисах её старой театральной школы. Елена Борисовна уединенно жила в своей старой московской квартире, где воздух, казалось, был пропитан нафталином и воспоминаниями.
Финансовое положение актрисы стало скудным. Ей пришлось распродавать вещи, чтобы едва сводить концы с концами.
Но особенно мучила её история с отцом. Елена годами пыталась добиться установки мемориальной доски на доме, где жил Борис Добронравов. Стучалась во все кабинеты, собирала все требуемые бумаги. Но чиновничье равнодушие оказалось крепче бронзы. Доску так и не повесили при её жизни. Для Елены, которая жила памятью о «папе Оленёнка», это было равносильно предательству.
Рядом в эти годы с актрисой оставалась лишь ее домработница. Когда 24 января 1999 года Елены Борисовны не стало на 67-м году жизни, именно эта женщина взяла на себя хлопоты. Позже поползли слухи, что домработница стала наследницей квартиры, но документальных подтверждений этому нет. Просто жизнь красивой женщины закончилась в пустой квартире, где единственным зрителем её был старый кот.
Елена Добронравова не оставила после себя громких интервью или скандальных откровений. Только гордый профиль на старых фото. Актриса, которая могла стать второй Аллой Тарасовой, предпочла остаться просто дочерью великого отца. Не сумев или не захотев прогибать мир под себя.
Скажи, читатель, как ты думаешь: что страшнее для такой женщины — умереть в безвестности и тишине, или каждый день выходить на сцену, зная, что главная роль твоей жизни уже сыграна кем-то другим?
