Валерий Леонтьев женился первый раз в семнадцать лет. И эту женщину — свою первую жену — он не назвал публично ни разу за всю жизнь.
19 марта 1949 года. Посёлок Усть-Уса, Коми АССР. Это не просто «маленький город» — это место за полярным кругом, где река Уса сливается с Печорой. Холодно. Далеко. Тихо. Вот там и родился мальчик, которому предстояло стать одним из главных голосов советской эстрады.
Детство было — как у многих в то время. Бедное, послевоенное, без лишних мягкостей. Отец ушёл из семьи рано. Мать, Евгения Михайловна, справлялась одна. Как умела — а умела она, судя по тому, каким вырос сын, немало.
Мальчик пел. С самого детства — пел в хоре, пел дома, крутил ручку радио и слушал, слушал, слушал. Там, в треске и шипении эфира, была другая жизнь. Яркая, громкая, непохожая на Усть-Усу.
В начале 1960-х семья перебралась в Ухту — тот же Коми, но уже настоящий город. Здесь Валерий окончил школу и поступил в геологоразведочный техникум. Разумный выбор для парня из рабочей семьи — профессия, заработок, понятное будущее. Но при этом он продолжал петь на каждом вечере, в каждой самодеятельности, где только позволяли.
Те, кто его тогда знал, говорили одно и то же: этому человеку тесно. Видно было.
Семнадцать лет. Первый брак
Примерно в 1966–1967 году Леонтьеву около семнадцати. И в этом возрасте он женился.
Я пишу «примерно» — потому что сам певец никогда не уточнял дату. Он вообще об этом почти не говорил. Буквально пара фраз за всю карьеру: «Да, был женат. Это давно. Другая жизнь».
Имя женщины — нигде. Ни в одном интервью, ни в одной официальной биографии. Просто — была. И исчезла из публичного пространства так, будто её и не существовало.
Почему в семнадцать? Ну, в советских рабочих городках это было обычным делом. Женились рано — по любви, по обстоятельствам, просто потому что «так делали все». Никакой экзотики. Юный Валерий был, судя по всему, натурой романтической — это потом слышно в каждой его песне. Скорее всего, влюбился по-настоящему.
Но молодые браки — они хрупкие. Особенно когда один из двоих живёт не здесь, а там, в каком-то своём будущем, которое ещё не наступило. Леонтьев явно был именно таким — он уже тогда рвался куда-то вперёд. К музыке, к сцене, к большему. А это очень тяжело для того, кто рядом.
Развод прошёл тихо. Без скандала, без публичности. Детей, по имеющимся данным, не было. И первая жена — словно растворилась. Осталась где-то в той прошлой жизни, в Ухте, в конце шестидесятых.
Почему он молчит — и это, наверное, правильно
Леонтьев всегда был закрытым. Те, кто работал с ним годами, говорят об этом прямо и без обид — просто такой человек. О музыке — пожалуйста, сколько угодно. О концертах, о песнях, о творческих планах. А вот личное — нет.
В одном из интервью он сформулировал это сам, коротко и очень точно: «Я не считаю нужным выносить на публику то, что касается только меня и людей, которых я люблю».
И знаете — я его понимаю. Потому что первая жена никогда не выбирала публичности. Она полюбила просто парня из Коми. Не звезду, не кумира — просто молодого, красивого, поющего парня, который ещё сам не знал, кем станет. И выставлять её имя на обозрение миллионов — это было бы нечестно по отношению к ней.
Молчание здесь — это не скрытность. Это своего рода порядочность.
Всесоюзная слава пришла в конце семидесятых. «Светофор», «Дельтаплан», «Казанова», потом «Я так хочу, чтобы лето не кончалось» — эти песни знают наизусть люди трёх поколений. Пластинки раскупали в день выхода. Концерты собирали стадионы. Его образ — пластичный, яркий, ни на кого не похожий — стал одним из символов советской поп-музыки.
И в этом блеске — маленькая закрытая дверь. Комната с прошлым, куда он никого не зовёт.
Второй союз — настоящий и прочный
Долгой спутницей жизни Леонтьева стала Людмила Исакович. Директор, продюсер, человек, который выстраивал его карьеру в девяностые и двухтысячные — время, когда многие артисты его поколения просто растерялись и сошли со сцены.
Их союз держится не на романтике — хотя и она, наверное, была. Держится на доверии, на общей работе, на том, что они прошли вместе через очень разные годы. Певец говорит о ней скупо, но как-то очень тепло. «Люда — мой человек» — и в этих словах, кажется, больше, чем в любом развёрнутом признании.
А у вас есть такая «первая глава»? История, которую вы держите при себе — не из стыда, а потому что она слишком своя, слишком настоящая, чтобы рассказывать всем?
