— Сынок, вы бы приехали на выходных. Давно не виделись. Да и разговор есть серьёзный.
Дима переложил телефон к другому уху, махнул рукой бригадиру — мол, пять минут.
— Мам, что случилось? Ты как себя чувствуешь?
— Нормально, нормально. Не по телефону это. Приезжайте с Юлей, Настюшку берите.
Вечером за ужином Дима отложил вилку, посмотрел на жену.
— Мать сегодня звонила. В гости зовёт, говорит — поговорить хочет.
Юля подвинула тарелку с салатом.
— Ну давай съездим, мы и правда давно не были. А о чём поговорить?
— Не знаю, не сказала. А мне расспрашивать некогда было, бригада на объекте ждала.
— Настю возьмём. Насть, поедешь к бабушке?
Настя оторвалась от каши, закивала.
— Поеду! Там кот Васька, я ему поесть что-нибудь привезу!
В субботу выехали с утра. Настя дремала на заднем сиденье, Юля листала ленту в телефоне. Дима крутил руль и думал о том, что мать в последнее время звонила редко. После того как отца не стало три года назад, она как-то сжалась, замкнулась. На дачу ездила одна, возилась там с грядками, хотя Дима видел — тяжело ей уже.
Людмила Фёдоровна открыла дверь, запахло пирогами. Обняла внучку, погладила по голове.
— Выросла-то как. Худенькая только, кормите вы её там вообще?
— Бабуль, я ем нормально, — Настя вывернулась из объятий и побежала искать Ваську.
За столом Людмила Фёдоровна разлила чай, подвинула к ним тарелку с пирогами. Руки у неё чуть подрагивали, и Юля заметила, как свекровь морщится, когда встаёт.
— Мам, как ты себя чувствуешь? — спросил Дима.
— Да потихоньку. Колено болит, спина ноет. Старость не радость.
— А операция когда?
— Через две недели назначили. — Она отставила чашку. — Я вот что хотела сказать. Про дачу.
— А что там, мам?
— Я уже не могу за ней ухаживать, сынок. Второй сезон простаивает. Колено болит, сил нет. Решила, что пора вам её передать.
Дима с Юлей переглянулись.
— Юля у тебя хозяйственная, да и ты рукастый, — продолжала мать. — Занимайтесь ей. Земля не должна простаивать, да и дом без ухода совсем развалится.
— Мам, ты серьёзно? — Дима поставил чашку на стол.
— Серьёзней некуда. Я уже у нотариуса была, всё узнала. Документы на дом и землю собрала. Съездим вместе, подпишем договор дарения — и всё ваше будет.
Юля сжала руку мужа под столом. Дача в получасе от города, участок большой, дом хоть и старый, но крепкий.
— Мам, спасибо, — Дима встал, обнял мать. — Мы справимся, не переживай.
— Людмила Фёдоровна, спасибо вам большое, — Юля тоже поднялась. — Мы правда будем ухаживать.
— Вы уж будьте добры, не запускайте, — Людмила Фёдоровна похлопала сына по спине. — Земля там — золото. Хоть палку воткни, прорастёт.
Потом добавила:
— Давайте сегодня съездим, раз уж вы здесь. Посмотрите, что там и как. Ты давно не был.
Через час они были на месте. Дима вышел из машины и огляделся. Забор покосился, калитка скрипела, сорняки пробивались через дорожку.
— Вот, смотрите, как всё заросло, — Людмила Фёдоровна обвела рукой участок. — Тут руки приложить надо. Вы молодые, справитесь. Я может подмогну потом, когда колено подлечу.
Настя выбежала из машины, закрутилась по участку.
— Мам, тут столько места!
— Нравится, зайка? — Юля улыбнулась.
— Да! А тут жить можно?
Дима прошёлся по дорожке, заглянул в дом. Окна старые, крыша местами просела, но стены крепкие.
— Мам, дом-то нормальный. Подлатать — и жить можно.
— Вот и займитесь, — кивнула мать.
Юля переглянулась с мужем. Дача в получасе от города, участок большой — это же подарок.
Через несколько дней они оформили дарственную у нотариуса. Людмила Фёдоровна подписывала бумаги медленно, близоруко щурясь. Когда всё было готово, протянула сыну ключи — старые, на верёвочке.
— Теперь ваше. Берегите.
Вечером дома Юля уложила Настю и села рядом с Димой на кухне.
— Слушай, я тут подумала.
— М?
— Дача же рядом с городом. Полчаса на машине. А у нас ипотека висит, платим каждый месяц. Что если переехать туда? Дом утеплим, отопление нормальное сделаем. Будем там жить, а квартиру сдадим.
Дима отложил телефон.
— Серьёзно?
— Мне до работы полчаса, тебе вообще по всему городу объекты. Кредит возьмём на ремонт, до зимы успеем переехать.
Он задумался. Мысль была дельная. Руки у него росли откуда надо, да и ребята с бригады помогут.
— Давай в выходные съездим, посмотрим, что там делать.
В воскресенье приехали вдвоём. Ходили по участку с блокнотом, записывали. Дом требовал новых окон, утепления, переделки проводки.
Но главное — участок. Дима стоял посреди сада и крутил головой.
Дима остановился у виноградной беседки, потрогал столб — тот качнулся.
— Юль, ну и куда это годится? Сгнило всё. И виноград этот дикий давно, только тень даёт да мусор сыплется.
— А машину где ставить будем? Въезда нормального нет.
— Вот именно. Если беседку снести — тут как раз площадка будет. А новую поставим с той стороны, там и Настюхе место для игр.
Юля кивнула, уже представляя.
Прошли дальше. У колодца Дима остановился, поднял перекошенную крышку, заглянул внутрь. Темно, пахнет сыростью и тиной.
— Вот это меня реально напрягает, — сказал он. — Настька прибежит, полезет смотреть — и всё. Крышка еле держится.
Юля подошла, тоже заглянула и отшатнулась.
— Жуть какая. Глубокий.
— Засыплем от греха подальше. Скважину пробурим нормальную, с насосом.
Потом встали у двух старых яблонь. Стволы корявые, кора потрескавшаяся, половина веток сухих.
— Слушай, а помнишь, твоя мама жаловалась, что яблок почти нет? — Юля обошла дерево. — Я ещё в прошлом году слышала.
— Ну да, говорила. Болеют вроде, старые уже.
— И стоят прямо посреди участка. Ни пройти, ни проехать.
Дима похлопал по стволу.
— Спилим. Тут газон нормальный сделаем, Настюхе бегать. А новые яблоньки можно вон там в углу посадить, молодые.
— А там теплицу поставим, — Юля показала рукой. — Мамина уже своё отслужила, разваливается вся.
Юля достала телефон, открыла заметки.
— Так, значит. Беседку сносим, колодец засыпаем, яблони пилим. По дому — окна, крыша, проводка, отопление. До холодов успеем?
Дима усмехнулся.
— Я прораб или кто? В понедельник ребят привезу, за неделю расчистим. Потом уже за дом возьмёмся.
В понедельник Дима привёз бригаду — четверо ребят с объекта, проверенные. Выгрузили инструменты, бензопилу, лопаты. Юля взяла отгул, приехала помогать.
Начали с беседки. Виноградную лозу срезали, оттащили к забору. Столбы вытащили легко — сгнили у основания, еле держались. Доски полетели в кучу, балки следом. К обеду от беседки осталось только утоптанное пятно земли.
— Вот это другое дело, — Дима отряхнул руки. — Сразу простор какой.
Юля стояла рядом, смотрела на освободившееся место.
— Тут площадку зальём, да? Машина влезет спокойно.
— Две влезут, если надо.
После обеда взялись за колодец. Сначала вытащили ворот с цепью, потом начали разбирать сруб. Брёвна старые, потемневшие, пахли сыростью и землёй. Дима поддевал их ломом, ребята оттаскивали.
Юля подобрала одну из досок — на ней что-то было вырезано. Пригляделась: буквы «Ф.К.» и цифры «1974». Повертела в руках, пожала плечами и бросила в общую кучу к остальному мусору.
— Юль, отойди, сейчас засыпать будем! — крикнул Дима.
Самосвал вывалил песок прямо у края. Лопатами и вёдрами забросали яму. Работали быстро, слаженно — к вечеру на месте колодца был ровный песчаный холмик.
— Утрамбуем, сверху землёй присыплем — и как не было, — сказал один из рабочих.
На следующий день пилили яблони. Бензопила взвыла, вгрызлась в первый ствол. Дерево вздрогнуло, накренилось и с треском рухнуло на землю. Второе упало следом, подняв облако пыли.
Настя прибежала из дома, смотрела широко открытыми глазами.
— Пап, а зачем деревья сломали?
— Они старые были, зайка. Болели. Новые посадим, красивые.
— А яблоки будут?
— Будут. Через пару лет — целая куча.
Настя успокоилась, начала собирать ветки и таскать к куче — помогала по-своему. Юля смотрела на неё и улыбалась.
Пни выкорчевали трактором, землю разровняли. К концу недели участок было не узнать. Там, где стояла беседка — ровная площадка. Где был колодец — присыпанный землёй холмик. Где росли яблони — чистое пространство под газон.
В субботу Дима взял газонокосилку и пошёл косить бурьян. Юля сгребала траву граблями, Настя бегала следом, пыталась помогать — хватала охапки травы и тащила к куче, роняя по дороге.
— Настя, да ты моя помощница! — Юля подхватила её, закружила.
— Мам, я устала! Можно сок?
— Беги в дом, там на столе.
Дима остановил косилку, вытер лоб. Огляделся — красота. Участок ровный, чистый, просторный. Совсем другое дело.
В этот момент у калитки хлопнула дверца такси.
Людмила Фёдоровна вышла, расплатилась с водителем и пошла по дорожке. Шла медленно, опираясь на палочку.
Она открыла калитку, прошла несколько шагов и остановилась.
Сначала не поняла. Стояла и смотрела, пытаясь сообразить, туда ли приехала. Калитка та же, дом тот же. А всё остальное…
Беседки нет. Совсем нет. Там, где она была — голая утоптанная земля.
Колодца нет. На его месте — куча песка и земли.
Яблонь нет. Только ямы в земле, где они росли.
Людмила Фёдоровна сделала несколько шагов вперёд. Ноги не слушались, в груди что-то сжималось всё сильнее. Она подошла к куче досок у забора, наклонилась. Вытащила одну, перевернула.
«Ф.К. 1974»
Фёдор Кузьмич. Её отец. Он сам вырезал эти буквы, когда достроил колодец. Она помнила, как он показывал ей — смотри, дочка, это чтобы внуки знали, кто строил.
Доска выпала из рук.
В этот момент из-за дома вышел Дима с газонокосилкой. За ним — Юля с граблями. Настя бежала следом с пучком травы в руках.
— О, мам! — Дима улыбнулся, пошёл навстречу. — Ты чего не позвонила? Мы бы встретили.
Людмила Фёдоровна смотрела на него и молчала. Лицо у неё было белое, губы сжаты в тонкую линию.
— Мам, ты чего? — улыбка сползла с его лица. — Что случилось?
— Что вы натворили, — тихо сказала она. Голос дрожал. — Вы зачем всё разрушили…
— Мам, мы же ремонт делаем. Ты сама сказала — руки приложить надо…
— Я вам не для того дачу дарила! — голос сорвался на крик. — Это же память об отце! Вы хоть понимаете, что вы уничтожили?!
Юля замерла с граблями в руках. Настя прижалась к её ноге, испуганно глядя на бабушку.
— Колодец он сам копал! Своими руками! Три лета потратил, каждый выходной сюда ездил! В нём такая вода была — никакая минералка рядом не стояла! Я раньше каждое утро пила, когда тут жила!
— Мам, но он же опасный был, Настька могла…
— А беседка?! — Людмила Фёдоровна не слушала. — Отец её строил, лозу с юга привёз! Я там каждый вечер сидела, чай пила, на закат смотрела! Это было моё место!
Слёзы текли по её щекам, она не вытирала их.
— А яблони?! Вы что, совсем сдурели?! Вы хоть знаете, сколько им лет было?! Какой урожай давали! И себе хватало, и соседям раздавали, и вы сами каждый год ели!
— Мам, да они уже не плодоносили почти, ты сама жаловалась…
— Пару лет плохо родили — и сразу под топор?! Их подлечить можно было, подрезать! Под ними летом такой тенёк был, посидеть, отдохнуть…
Она обвела взглядом участок — чистый, ровный, пустой. Чужой.
— Вы хоть бы спросили… — голос упал до шёпота. — Хоть бы позвонили… Я и представить не могла, что вы всё, что наживалось годами, уничтожите… Это же… это же душа этого дома…
Она пошатнулась, и Дима бросился к ней, но мать отмахнулась и сама опустилась на крыльцо, чтобы не упасть.
Людмила Фёдоровна сидела на крыльце, сгорбившись. Дима присел рядом, попытался взять её за руку, но она отдёрнула.
— Мам, ну ты так не расстраивайся. Мы же не думали, что это всё так важно для тебя. Ты же сама сказала — делайте, занимайтесь…
— Не думали! — она резко повернулась к нему. — Вот именно что не думали! Я к вам с добром, со всей душой, доверила это родное для меня место — а вы даже не подумали обо мне! Даже не позвонили спросить!
Юля подошла ближе, Настя пряталась за её спиной.
— Людмила Фёдоровна, мы правда хотели как лучше. Мы всё восстановим, будет ещё лучше, вот увидите…
— Что? — мать поднялась, глаза влажные, губы дрожат. — Что вы восстановите? Колодец, который мой отец три года копал? Яблони, которым по сорок лет было? А беседку отец твой строил, лозу с юга привёз, сам высаживал!
Голос сорвался. Она отвернулась, вытерла глаза рукавом.
— Вы уже снесли то, что не восстановить. Никакими деньгами, никакими новыми постройками.
— Мам, ну успокойся, тебе нельзя нервничать, — Дима встал. — У тебя же операция скоро…
— Отложили операцию, — отрезала она. — Анализы плохие, таблетки пью. Вот, думала приехать, посмотреть, порадоваться, как вы тут обустраиваетесь… Порадовалась.
Она помолчала, потом сказала тихо, но твёрдо:
— Дарить эту дачу я передумала. Дарственную аннулирую. Иначе вы и дом угробите, и сарай, и погребок. Понадеялась на вас, называется.
— Мам, ну это же наша дача теперь, мы же…
— Ваша? — она посмотрела на сына так, что он осёкся. — Ваша стала неделю назад. А моей она была тридцать лет. И отца моего — ещё дольше.
Она развернулась и пошла к калитке. Дима двинулся за ней, но Юля удержала его за руку.
— Дай ей остыть.
Людмила Фёдоровна вызвала такси и уехала, не попрощавшись.
На следующий день Юля сидела в комнате отдыха на работе, крутила в руках пустую чашку. Ольга из соседнего отдела налила себе кофе, села рядом. Что-то рассказывала, смеялась, но Юля не слышала — кивала машинально.
— Эй, ты где вообще? — Ольга помахала рукой перед её лицом. — Ты чего такая смурная?
Юля рассказала всё. Про дачу, про колодец и яблони, про свекровь на крыльце, про угрозу отменить дарственную.
Ольга фыркнула.
— Да ничего она не отменит. Дарение задним числом почти невозможно отменить. Это так, на эмоциях сказала.
— Ты уверена?
— Слушай, я не юрист. Но там нужны серьёзные основания — чуть ли не покушение на жизнь. Вы же её не избили? — Ольга хмыкнула. — Вон, у Вики спроси, она в юридическом отделе, точно скажет.
После обеда Юля зашла к Вике. Та выслушала, покивала.
— Ольга права. Отменить договор дарения можно только в исключительных случаях. Покушение на жизнь дарителя, умышленное причинение вреда здоровью, грубое обращение. То, что вы убрали колодец и спилили деревья — это неприятно, это обидно, но это не основание для отмены дарения. Юридически дача ваша, и никакой суд её не заберёт.
Юля кивнула, но легче не стало. Формально они правы. А по-человечески…
Прошла неделя. Людмила Фёдоровна не звонила и трубку не брала. Дима каждый вечер после работы набирал — гудки шли, а потом сбрасывалось. Писал сообщения — без ответа. Один раз дозвонился, она ответила коротко: «Не хочу разговаривать» — и положила трубку.
На выходных Настя спросила:
— Мам, а почему бабушка не приезжает?
Юля замялась.
— Бабушка занята, зайка. Ей лечиться надо, колено болит.
— А она на меня обиделась?
— Нет, что ты. На тебя — нет.
Настя вроде успокоилась, но Юля видела — не поверила.
Прошёл месяц, потом второй. Людмила Фёдоровна сделала операцию, Дима ездил к ней в больницу, потом домой — помогал по хозяйству. Разговаривали мало, только по делу. Она принимала помощь, но тепла в глазах не было.
Однажды вечером она сама позвонила.
— Дима, — голос усталый, спокойный. — Я тут много думала. Про дачу, про всё это.
Он напрягся.
— Мам, я…
— Дай договорить. Колодец и яблони вы не вернёте, я это понимаю. Что было — то было. Вы не подумали, да и я не успела объяснить, как для меня это важно. Сама виновата — надо было сразу сказать.
— Мам, мы правда не хотели тебя обидеть.
— Знаю. — Она помолчала. — Живите уже там, раз взялись. Лишь бы землю не запускали. Зимой дом топите, не замораживайте.
В её голосе всё ещё слышалась боль, но открытая злость ушла.
В следующие выходные Людмила Фёдоровна приехала на дачу. Ходила медленно, опираясь на палочку. Смотрела на ровную площадку, где была беседка. На присыпанное место, где стоял колодец. На пустое пространство, где росли яблони.
Дима и Юля шли рядом, молчали.
— По-своему сделали, — тихо сказала мать. Не зло, просто констатируя.
Она остановилась у кучи досок, которую ещё не вывезли.
— На колодце доска была, с вырезанными инициалами, резная такая. Если найдёте — не выкидывайте. Приберите, я заберу. Как память.
Юля вспомнила — она сама бросила эту доску в кучу, не подумав. «Ф.К. 1974». Кивнула.
— Найду, Людмила Фёдоровна. Обязательно привезу.
Вечером, когда свекровь уехала, Юля пошла к куче досок. Разгребала, пока не нашла ту самую — потемневшую, с вырезанными буквами «Ф.К.». Отряхнула, завернула в чистую тряпку и положила в багажник.
Дима подошёл, встал рядом.
— Как думаешь, успеем до зимы всё доделать?
Юля кивнула.
— Успеем. Окна на следующей неделе привезут, крышу ребята твои уже заканчивают.
Она помолчала, глядя на доску в руках. Буквы «Ф.К.» — чей-то дед вырезал их пятьдесят лет назад. А она швырнула в кучу мусора, даже не посмотрев.
— Дим, а мама твоя… она ведь так и не простила. Приехала, посмотрела — а в глазах пусто. Как на чужих смотрела.
Дима вздохнул.
— Может, со временем…
— Может. — Юля прижала доску к груди. — Только знаешь… что-то сломалось. Мы всё правильно сделали — по уму, по хозяйству. А вышло… вышло что мы её память снесли. Вместе с колодцем этим дурацким.
Она всхлипнула, сама не ожидая.
— Я эту доску тогда в мусор кинула. Даже не посмотрела что там вырезано. А для неё это — отец, детство, вся жизнь…
Дима обнял жену. Стояли молча, смотрели на участок — ровный, чистый, просторный. Всё как хотели. Новая площадка, место под газон, скважина вместо старого колодца.
Их участок теперь. Их дом будет.
Только почему-то радости не было. Только тяжесть в груди и понимание — что-то важное они потеряли. Не колодец и не яблони. Что-то другое, чему и названия нет.
И уже не вернёшь.
