Казалось бы, что могло разделить двух людей, которые десятилетиями вращались в одном мире? Они оба были признанными мастерами, знали друг друга по театру и кино, встречались на профессиональных мероприятиях и прекрасно понимали цену успеха.
Но приятельства между Александром Ширвиндтом и Никитой Михалковым так и не получилось. Более того, Ширвиндт временами позволял себе такие оценки коллеги, после которых становилось ясно: речь идёт не о лёгкой неприязни.
При этом самое любопытное заключалось в другом. Ширвиндт не отрицал талант Михалкова и прекрасно видел масштаб его личности в отечественном кино. Но именно это сочетание профессионального признания и личного неприятия делало его отношение особенно противоречивым.
- Что же так раздражало Александра Анатольевича? Почему он подозревал Михалкова в чрезмерной способности приспосабливаться к обстоятельствам и находить общий язык с теми, кто обладал властью и влиянием?
И, похоже, ответ лежал гораздо глубже обычной личной неприязни.
Об их прохладных отношениях в артистической среде знали давно. Открытой войны между ними вроде бы не было, однако особой симпатии друг к другу они никогда не демонстрировали. Ширвиндт вообще не относился к числу людей, которые предпочитают промолчать ради хороших отношений. Если ему что-то не нравилось, он мог выразить это с фирменной иронией, а за шуткой нередко скрывался весьма жёсткий смысл.
Особенно заметным противоречие становилось тогда, когда речь заходила о самом Михалкове.
Ширвиндт мог признавать его режиссёрское мастерство, но при этом резко реагировать на публичный образ коллеги, его манеру поведения и взгляды на происходящее вокруг. Получалось странное сочетание: талант да, уважение к профессионалу безусловно, а вот личное отношение оставалось совсем другим.
Некоторые свои мысли на этот счёт Ширвиндт оставил в книге «Отрывки из обрывков».
- Там он позволил себе немало язвительных наблюдений, которые давали читателю понять: речь шла не о случайной неприязни и не об одном неудачном разговоре. За колкими фразами чувствовалось накопившееся раздражение.
Но почему именно Михалков оказался человеком, который вызывал у Ширвиндта столь сильную реакцию?
Одно из объяснений связано с тем, как Никита Сергеевич умел существовать в совершенно разных обстоятельствах. Он легко находил общий язык с людьми из самых разных кругов, включая представителей государственной власти.
Для одних это было признаком дипломатичности, умения договариваться и видеть ситуацию шире. Для Ширвиндта подобная способность могла выглядеть совсем иначе как готовность слишком быстро подстраиваться под новые правила.
Впрочем, существовали и более простые версии. Например, некоторые связывали прохладу между артистами с тем, что Михалков практически не приглашал Ширвиндта в свои фильмы.
Для актёра такого масштаба это само по себе могло выглядеть странно: два известных человека из одного профессионального мира пересекались годами, но полноценного творческого сотрудничества так и не случилось.
Ходили и разговоры о старом конфликте, который якобы произошёл ещё в советские времена на одном из застолий. Точные обстоятельства этой истории давно обросли пересказами, поэтому отделить факты от слухов сегодня практически невозможно. Но подобные версии только укрепляли представление о том, что между двумя мэтрами когда-то прошла трещина, которая с годами никуда не исчезла.
Однако, возможно, дело вообще было не в одной конкретной ссоре.
Гораздо важнее оказалось различие в мировоззрении. Ширвиндт привык отделять талант человека от его личных качеств. Для него выдающийся профессионал вовсе не автоматически становился безупречной фигурой во всех остальных отношениях. И если поведение коллеги противоречило его собственным представлениям о достоинстве художника, Александр Анатольевич не собирался закрывать на это глаза только потому, что перед ним известное имя.
Его особенно раздражали проявления высокомерия, демонстративное отношение к окружающим и сама манера Михалкова вести себя в публичном пространстве.
Ширвиндт принадлежал к поколению артистов, для которых внутренняя свобода и определённая независимость от официальной конъюнктуры имели огромное значение. Поэтому всё, что напоминало ему о чрезмерной близости искусства к власти, он воспринимал болезненно.
У Михалкова была совершенно другая система координат.
Режиссёр открыто говорил о традиционных ценностях, исторической памяти, национальной идентичности и необходимости сохранять связь с прошлым. Он постепенно становился не просто известным кинематографистом, а одной из наиболее заметных публичных фигур российской культуры.
И вот здесь их позиции окончательно расходились.
Ширвиндт считал, что художник должен сохранять возможность спорить с системой, задавать неудобные вопросы и заставлять зрителя думать самостоятельно. Михалков же видел в обращении к государственным и общественным институтам не обязательно отказ от свободы, а возможность влиять на культурную и общественную жизнь изнутри.
Для людей с настолько разными взглядами найти общий язык было непросто.
Не меньше претензий у Ширвиндта вызывали и поздние фильмы Михалкова. Он считал, что со временем режиссёрская манера коллеги изменилась: прежняя сложность и неоднозначность, по его мнению, уступили место более прямолинейным идеям. Александру Анатольевичу хотелось видеть в кино больше вопросов, сомнений и настоящего внутреннего конфликта, а не готовых ответов.
Особенно болезненно он воспринимал обращение Михалкова к отечественной истории. Ширвиндт опасался, что художественное кино может превратиться в инструмент формирования определённого взгляда на прошлое.
- Его не устраивало, когда исторические события, по его мнению, получали слишком удобную для автора трактовку.
И тогда критика перестала быть завуалированной.
Ширвиндт мог позволить себе прямо говорить о том, что не считает некоторые работы Михалкова глубокими и по-настоящему значимыми. При этом даже самые острые оценки он умел подавать с юмором. В этом был его фирменный стиль: сказать неприятную вещь так, чтобы собеседник сначала улыбнулся, а уже потом понял, насколько серьёзным был смысл сказанного.
Разумеется, подобные заявления не могли остаться незамеченными.
Публика постепенно разделилась. Одни видели в Ширвиндте редкого человека, который не боится спорить с влиятельными коллегами и не меняет убеждения ради собственной выгоды. Для его сторонников именно такая независимость и была главным доказательством принципиальности актёра.
У поклонников Михалкова была своя версия. Они воспринимали критику гораздо болезненнее и допускали, что за ней могли стоять личные мотивы старая обида, профессиональное соперничество или даже элементарное раздражение от того, что один из коллег оказался гораздо влиятельнее другого.
Истина, вероятно, была сложнее.
В подобных историях редко бывает одна причина. Два человека могут годами накапливать взаимное непонимание, пока однажды оно не начинает проявляться в публичных высказываниях.
- Здесь могли сыграть роль и характеры, и профессиональные амбиции, и совершенно разные представления о том, каким должен быть настоящий художник.
При этом сама эта история хорошо показывает одну важную вещь: Ширвиндт мог уважать талант человека и одновременно совершенно не принимать его жизненную позицию. Для него эти вещи не были связаны автоматически.
Именно поэтому их отношения так и не превратились в дружбу.
Открытая критика стала частью образа самого Ширвиндта человека, который предпочитал говорить то, что думает, даже если перед ним стоял один из самых влиятельных людей отечественного кино. Конечно, такая прямота могла иметь последствия. В творческой среде связи, репутация и личные отношения нередко оказываются не менее важными, чем талант.
Но и Михалков не избежал последствий этой истории. Его взгляды, фильмы, трактовки исторических событий и отношения с представителями власти на протяжении многих лет становились предметом ожесточённых споров.
А главное конфликт двух мэтров так и не получил окончательной точки.
Ширвиндта уже нет, однако его старые высказывания о Михалкове продолжают обсуждать. Одни и сегодня считают Александра Анатольевича человеком, который просто не терпел приспособленчества и всегда оставался верен себе. Другие уверены, что за его жёсткими словами скрывалась обычная человеческая неприязнь.
Возможно, окончательного ответа мы уже никогда не узнаем. Но именно поэтому история Ширвиндта и Михалкова до сих пор вызывает такой интерес: за двумя громкими фамилиями скрывается не просто спор коллег, а столкновение двух совершенно разных представлений о свободе, искусстве и цене компромисса.
*
