— Ну наконец-то, заждались уже! Проходите, проходите скорее.
Валентина Петровна распахнула дверь и сразу присела перед Тёмой, взяла его за плечи, оглядела с ног до головы.
— Вот он, мой казачок! Вырос-то как, а щёки какие! Костя, ты посмотри на сына — вылитый ты в детстве.
Марина протянула свекрови букет хризантем и коробку конфет.
— С днём рождения, Валентина Петровна. Здоровья вам.
— Спасибо, Мариночка, спасибо. Проходите в комнату, Жанна уже там, стол накрыт. В этом году без гостей решила, чисто по-семейному. Тихо, спокойно посидим.
Квартира пахла пирогами и чем-то мясным из духовки. Марина разулась, помогла Тёме снять курточку. Костя уже прошёл на кухню, чмокнул мать в щёку, заглянул в кастрюли.
— О, мам, твоя фирменная картошка с грибами?
— А то как же. И «Наполеон» сама пекла, с утра возилась.
В гостиной Жанна раскладывала салфетки, переставляла тарелки. Увидела Марину — улыбнулась одними губами.
— Привет. Как доехали?
— Нормально. Пробки только на кольцевой.
Тёма уже носился по комнате, разглядывал фотографии на стенах — Костя в детстве, Костя на выпускном, Костя в армии. Марина каждый раз ловила себя на мысли, что в этой квартире её будто не существовало. Ни одной совместной фотографии, ни свадебной, ни с внуком. Только Костя в разных возрастах, да Жанна на паре снимков.
За стол сели через полчаса, когда всё было разогрето и разложено. Валентина Петровна во главе, по правую руку Костя, по левую Жанна. Марина устроилась с краю, рядом усадила Тёму, положила ему котлету и пюре.
— Ну, за именинницу! — Костя поднял рюмку. — Мам, чтоб ты у нас ещё сто лет была такая же бодрая и красивая.
Выпили, закусили. Валентина Петровна порозовела от внимания, подкладывала всем салаты, следила чтобы тарелки не пустовали. Разговор тёк неспешно — про погоду, про цены в магазинах, про соседку с третьего этажа, которая опять залила нижних.
Марина жевала и кивала, иногда вставляла пару слов. Тёма возил вилкой по тарелке, просился посмотреть мультики.
— Посиди ещё, зайка. Скоро торт будет.
— А Лёшка-то, сын Тамары, помните его? — вдруг сказала Валентина Петровна, будто невзначай. — Уже четвёртую точку открывает. Четвёртую пекарню, представляете?
Марина подняла глаза от тарелки. Вот оно. Она почувствовала это сразу — тот самый вкрадчивый тон, который свекровь использовала, когда хотела куда-то вывести разговор.
— Начинал с маленькой точки у метро, — продолжала Валентина Петровна. — Совсем крошечная была, два на три метра. А теперь — сеть. Машину новую купил, мать в Турцию возит каждый год.
Жанна оживилась, отложила вилку.
— Я видела его пекарню на Соколе. Очередь стоит с утра до вечера. Круассаны там — улёт просто.
— Вот-вот, — кивнула свекровь. — А ведь Лёшка ничего особенного из себя не представлял. Троечник, институт бросил. А теперь посмотри — бизнесмен.
Костя слушал, крутил в руках пустую рюмку. Марина заметила, как он напрягся, как заходили желваки на скулах.
— Мам, к чему ты это? — спросил он.
— К тому, сынок, что возможности надо использовать. Ты же не глупее Лёшки. У тебя и образование есть, и руки из правильного места.
— И жена — повар, — вставила Жанна, глядя на Марину. — Это вообще идеально. Готовый семейный бизнес.
Марина положила вилку. Сжала салфетку в кулаке под столом.
— А я тут при чём?
— Ну как при чём, Мариночка? — Валентина Петровна улыбнулась, но глаза остались холодными. — Ты же профессионал. Сколько лет на кухне работаешь? Пять? Шесть?
— Четыре.
— Вот видишь. Опыт есть. Открыли бы свою пекарню, ты бы там командовала, Костя — по хозяйственной части. Жанна могла бы на кассе первое время.
— Я не против, — быстро сказала Жанна.
Марина посмотрела на мужа. Тот молчал, но она видела — он уже загорелся. Глаза заблестели, плечи расправились.
— Мы только кредит за машину закрыли, — сказала Марина ровно. — Два месяца назад.
— Ну и отлично! — Валентина Петровна всплеснула руками. — Значит, кредитная история хорошая. Можно новый взять, на дело.
— Какое дело? Вы хоть представляете, сколько пекарен открывается и закрывается? Я каждый год вижу. Арендодатели меняют одних на других, как перчатки.
— Это неудачники закрываются, — отмахнулась свекровь. — А у нас семья, мы вместе.
— Мам, — подал голос Костя, — может, и правда подумать? Я давно хотел своё дело. Надоело на дядю горбатиться.
— Костя, мы хотели летом в Сочи с Тёмой съездить. Он море ни разу не видел.
— Море никуда не денется.
— А деньги денутся? — Марина почувствовала, как голос становится резче. — Это же не сто рублей. Аренда, оборудование, ремонт, товар. Миллиона полтора на старт, и то без гарантий.
— Вечно ты всё в чёрном цвете видишь, — буркнула Жанна.
Валентина Петровна накрыла руку Марины своей — жест вроде бы тёплый, но Марина почувствовала давление.
— Мариночка, я понимаю, страшно. Но так и будете всю жизнь от зарплаты до зарплаты? Костя мужчина, ему расти надо. А ты вместо поддержки — палки в колёса.
— Я не палки в колёса. Я говорю как есть.
— Ну хорошо, хорошо, — свекровь убрала руку, улыбнулась примирительно. — Давайте пока торт резать, праздник всё-таки. Потом обсудим.
Она ушла на кухню за «Наполеоном». Жанна потянулась за телефоном. Костя смотрел в окно, барабанил пальцами по столу.
Марина сидела неподвижно, чувствуя как внутри разливается холод. Она знала этот сценарий. Знала, что «потом обсудим» означает — будут давить, пока не продавят. Что Костя уже почти согласился. Что её мнение здесь никого не интересует.
Тёма дёрнул её за рукав.
— Мам, а торт скоро?
— Скоро, зайка. Скоро.
Она погладила сына по голове и подумала, что этот день рождения запомнится ей надолго. Но совсем не тортом.
Следующие две недели Костя не давал ей покоя. Заводил разговор за ужином, перед сном, утром за кофе. Всё про одно — пекарня, шанс, хватит горбатиться на чужих.
— Марин, ну ты пойми, — говорил он, размешивая сахар в чашке. — Это же не просто так. Это наше будущее. Тёмкино будущее.
— Наше будущее — это стабильность. А не кредиты.
— Какие кредиты, там же небольшие суммы. Отобьём за полгода.
Марина молчала. Спорить было бесполезно — он уже не слышал.
В субботу в дверь позвонили. На пороге стояла Валентина Петровна с пакетом фруктов.
— Мариночка, я тут мимо шла, решила занести вам витаминов. Костя дома?
— На работе.
— А Тёмочка?
— Спит, тихий час.
— Ой, тогда я тихонько, пусть спит малыш.
Свекровь прошла на кухню, села за стол. Марина поставила чайник, хотя меньше всего хотела сейчас чаёвничать.
— Я поговорить хотела, — сказала Валентина Петровна, сложив руки на коленях. — По-женски, без Кости.
— Слушаю.
— Ты пойми, я не враг тебе. Я за сына переживаю. Ему тридцать четыре, а он всё в менеджерах бегает. Зарплата то есть, то нет. Это разве жизнь?
— У него стабильная работа.
— Стабильно маленькая зарплата, — свекровь поджала губы. — А Тёме скоро в школу, потом в институт. Ты на свою поварскую всё потянешь?
Марина почувствовала, как сжимаются кулаки под столом.
— Я потяну. А вот кредиты на провальный бизнес — не потяну.
— Почему сразу провальный? Ты даже не попробовала, а уже хоронишь.
— Валентина Петровна, я четыре года на кухне. Я видела, как люди открывают точки и через три месяца продают оборудование за копейки.
Свекровь встала, одёрнула кофту.
— Ну что ж, Мариночка. Я думала, ты умнее. А ты, выходит, трусиха. Так и будешь в нищете всю жизнь сидеть, мужа за собой тянуть.
Она ушла, не допив чай. Марина долго стояла у окна, глядя как свекровь пересекает двор. Внутри было пусто и холодно.
В понедельник на работе Зоя Ивановна, су-шеф, заметила её состояние.
— Ты чего смурная такая? Дома проблемы?
Марина помешивала соус, не поднимая глаз.
— Муж с мамой пекарню хотят открыть. Семейный бизнес.
— А ты?
— Я против. Но они не слушают.
Зоя Ивановна хмыкнула, не отрываясь от разделочной доски.
— Знаешь, я двадцать лет в общепите. Таких пекарен открылось и закрылось — кладбище целое. А когда мужик маму слушает, а не жену — ты не жена, ты приложение.
Слова резанули, но Марина промолчала. Что тут скажешь.
Дома она ещё дважды пыталась поговорить с Костей. Раскладывала цифры на бумаге — аренда, оборудование, зарплаты, налоги. Показывала статьи про закрывшиеся пекарни. Он отмахивался: «Это у других не получилось, а у нас семья, мы вместе». Однажды вечером она сказала прямо: «Костя, я не буду в этом участвовать. Ни деньгами, ни подписью, ничем». Он посмотрел на неё долго, потом пожал плечами: «Как хочешь. Справимся без тебя».
Через месяц Костя пришёл домой с папкой документов.
— Всё, подписал договор аренды. Помещение на Первомайской, сорок квадратов. Ремонт начинаем на следующей неделе.
Марина стояла у плиты, помешивала кашу для Тёмы.
— А деньги где взяли? Там же не мало нужно.
— Да это не проблема в наше время, — он отмахнулся. — Главное желание. Разберёмся.
Она не ответила. Что толку.
Ещё через две недели она его не узнала. Костя вернулся с работы в белой рубашке и галстуке — раньше так только на свадьбы одевался. Прошёл мимо неё в комнату, говоря по телефону важным голосом:
— Да, по поставкам муки решим завтра. Нет, эти условия неприемлемы, пусть пересчитают.
Положил трубку, повернулся к ней.
— Что на ужин?
— Котлеты с пюре.
— Нормально, но попозже. Мне сейчас кое-что срочно посчитать надо.
Он даже не спросил про Тёму. Не спросил, как её день прошёл. Сел за ноутбук и застучал по клавишам.
Марина хотела спросить, откуда новая рубашка и галстук — раньше у него такого не было, значит купил, а ей даже не сказал. Но он уже уткнулся в экран, и она передумала.
С каждым днём становилось хуже. Костя говорил «мы с партнёрами», хотя партнёры — мама и Жанна. Перестал выносить мусор — «у меня бизнес, мне не до этого». С Тёмой почти не общался — «устал, потом». Деньги в семье стали появляться реже, но на вопросы он огрызался: «Всё в дело идёт, потом вернётся».
На семейном обеде у свекрови Марина почувствовала себя чужой. Валентина Петровна и Жанна смотрели на неё снисходительно, переглядывались.
— Ну что, Мариночка, — сказала Жанна, намазывая хлеб маслом, — а ты не верила. Видишь, работает точка. Очередь с утра стоит.
Марина промолчала. Костя даже не заметил — рассказывал матери про планы на вторую точку.
А потом галстук исчез. Костя снова ходил в старых футболках, приходил поздно, мрачный, дёрганый. Огрызался на любой вопрос.
— Как дела на точке?
— Нормально. Не лезь.
Однажды Марина увидела, как он сидит на кухне ночью, в темноте, смотрит в телефон. Лицо серое, под глазами тени.
— Костя, что случилось?
— Ничего. Иди спать.
Прошло четыре месяца с открытия. Пекарня закрылась тихо, без объявлений. Марина узнала от соседки, которая ходила туда за булочками.
— А чего не работает ваша пекарня? Второй день закрыто.
Вечером Марина попробовала поговорить.
— Костя, может летом всё-таки съездим куда-нибудь? Тёма море ни разу не видел. Хоть на неделю в Сочи.
Он сидел на диване, листал телефон. Не поднял глаз.
— Какое Сочи, Марин. Не до отпусков сейчас.
— Почему? Что происходит с пекарней? Соседка сказала, закрыто второй день.
— Временные трудности. Разберёмся.
— Костя, поговори со мной нормально. Что там с пекарней? Ты столько времени туда вкладываешь, да и вся твоя зарплата уходит уже который месяц. Мне важно понять — сможем мы позволить себе отпуск или нет? Хочу распланировать всё до лета.
Он вскочил, швырнул телефон на диван.
— Что с пекарней?! Ты правда хочешь знать?! — он засмеялся, но смех был злой, надтреснутый. — Да ты хоть представляешь, какие на мне сейчас кредиты висят?! Я не могу ни в отпуск, ни Тёмке ничего купить, ни вздохнуть нормально!
Марина застыла.
— Какие кредиты? Сколько?
Он отвернулся к окну. Плечи опустились.
— Девятьсот тысяч. Три кредита.
Цифра повисла в воздухе. Марина чувствовала, как немеют пальцы, как звенит в ушах. Девятьсот тысяч. Три кредита. Без её ведома, без её подписи. На бизнес, который она просила не открывать.
Тёма выглянул из детской, испуганный криками.
— Мама, а почему папа ругается?
Марина присела перед сыном, погладила по голове.
— Иди в комнату, зайка. Мультики посмотри. Мы с папой поговорим.
Тёма кивнул и скрылся за дверью. Через секунду оттуда донеслись голоса мультяшных героев — громко, наверное чтобы заглушить родительские крики.
Марина выпрямилась и посмотрела на мужа. Сгорбленный, жалкий, чужой. Он только что похоронил их семью.
Тёма скрылся в комнате. Марина слышала, как он включил мультики — громко, чтобы заглушить родительские голоса.
— Девятьсот тысяч, — повторила она медленно, будто пробуя слова на вкус. — Три кредита. И ты молчал.
— А что я должен был сказать? Ты бы только ныла.
— Я бы ныла?! — она почувствовала, как внутри поднимается волна злости. — Я тебя предупреждала! Я говорила — не лезь! Показывала цифры, статьи, просила подождать. А ты что? «Справимся без тебя»?
— Я думал, получится.
— Думал он! А кто теперь будет расплачиваться? Мы только этот чёртов кредит за машину выплатили, я думала — всё, вздохнём наконец. А ты опять!
Костя ударил кулаком по стене.
— Хватит меня пилить! Я старался, я пытался что-то сделать для семьи! А ты только критикуешь!
— Для семьи?! — Марина засмеялась, но смех был горький. — Для какой семьи, Костя? Ты с нами даже не советовался! Это был твой бизнес с мамой и Жанной. Ваш семейный проект. А мы с Тёмой — так, сбоку припёку.
— Я ради вас старался!
— Не ради нас. Ради своего эго. Ради того, чтобы мама гордилась. Чтобы в галстуке ходить и говорить «мы с партнёрами». А про нас с сыном ты не думал ни секунды.
Он замолчал. Стоял посреди комнаты, сжимая и разжимая кулаки.
— И что теперь? — спросил он глухо.
— Это твои кредиты. Ты их брал — ты и плати.
— Мы семья, Марина. Общие долги.
— Нет. Это ваши семейные долги — твои, мамины и Жанкины. Я в этом не участвовала. Ни одной подписи моей нет. И выплачивать я их не собираюсь.
— Ты серьёзно сейчас? — он шагнул к ней. — Я в яме по уши, а ты — «сам разбирайся»?
— А когда я говорила не лезть — ты меня слушал? Когда просила подождать — ты со мной советовался?
— Ты меня не поддерживаешь, — он покачал головой. — В трудную минуту бросаешь.
— Я тебя поддерживала. Тогда, когда говорила правду. Это и была поддержка. А ты выбрал маму.
Они стояли друг напротив друга — два чужих человека в квартире, где прожили семь лет.
— Я не могу так жить, — сказал Костя. — С человеком, который меня не поддерживает.
— Тогда не живи.
Он вздрогнул, будто не ожидал.
— Ах вот ты как заговорила? А если бы всё в гору пошло — ты бы по-другому запела.
— Я тебе вообще ничего не говорила. Ты сам сейчас сказал, что не можешь со мной жить.
Костя покраснел от злости, шагнул к ней.
— Ты сейчас договоришься. Случится что-то плохое и необратимое.
Марина не отступила. Смотрела ему в глаза, спокойно и твёрдо.
— Мне не нужен муж, который загоняет семью в долги. Который врёт и делает всё за спиной. Иди к маме — она тебя поддержит.
Костя схватил куртку с вешалки.
— Всё ясно с тобой. Живи тогда одна. Я сам разберусь с кредитами. А ты ещё пожалеешь.
Дверь хлопнула. Марина опустилась на диван. В комнате было тихо, только из детской доносились голоса мультяшных героев.
На следующий день на работе Зоя Ивановна сразу заметила.
— Что случилось? На тебе лица нет.
Марина рассказала. Коротко, сухо, без слёз — их уже не было.
— Девятьсот тысяч, — присвистнула Зоя. — И он думал, ты будешь платить?
— Он вчера ушёл. Сказал, сам разберётся.
— Ага, разберётся. К маме побежал плакаться?
— Наверное.
Зоя Ивановна вытерла руки о фартук, посмотрела на Марину серьёзно.
— Слушай сюда. Через дорогу юридическая контора, «Правовед» называется. Сходи, проконсультируйся. Не реви — действуй. Пока он там с мамой думает, ты должна знать свои права.
Марина кивнула. После смены пошла.
Юрист — женщина лет сорока в строгих очках — выслушала внимательно, делая пометки.
— Кредиты он брал один? Без вашего согласия?
— Да. Я даже не знала сколько, пока он сам не сказал.
— Ваших подписей нигде нет?
— Нет.
— Деньги пошли на бизнес, не на семейные нужды?
— На пекарню. Которая прогорела.
Юрист сняла очки, потёрла переносицу.
— Тогда это его личные долги. Если дойдёт до суда — а скорее всего дойдёт — вы можете доказать, что не давали согласия и не получали выгоды от этих денег.
Следующие две недели Костя приходил несколько раз — забирал вещи. Зимнюю куртку, ноутбук, какие-то документы. Ничего не говорил, делал вид, будто её не замечает. Только к Тёме заходил — присядет на корточки, спросит как дела в садике, погладит по голове. И уходил, не глядя на Марину.
Она тоже не вступала в разговоры. А зачем? Он сам принял решение уйти — пусть уходит.
Через месяц пришла повестка в суд. Костя подал на развод и раздел имущества. Свекровь постаралась — хотела припахать невестку к долгам.
Марина вернулась к тому же юристу в «Правовед». Та изучила документы и сказала:
— Подаём встречный иск. У вас сильная позиция.
На заседании выяснилось то, о чём она не знала: Костя уже продал машину. Ту самую, за которую они три года платили вместе. Продал, чтобы закрыть часть долгов. Без её ведома, без её согласия.
— Когда? — спросила она в коридоре суда.
Он отвёл глаза.
— Месяц назад. Нужны были деньги на аренду, думал вытяну…
— Нашу машину. За которую мы вместе платили.
— А что мне оставалось делать…
Первое заседание прошло быстро — судья выслушала обе стороны и назначила срок на примирение. Месяц. Костя пытался что-то говорить про общие долги, но судья его остановила: «Это рассмотрим на следующем заседании, при наличии документов».
Марина подготовилась. Юрист из «Правоведа» помогла собрать всё что нужно: выписки из банка, кредитные договоры — на всех только его подпись. Договор купли-продажи машины — тоже он один подписывал.
На втором заседании судья изучила материалы и вынесла решение:
— Кредитные обязательства на общую сумму девятьсот тысяч рублей признаются личным долгом ответчика, поскольку были оформлены без согласия супруги и потрачены не на нужды семьи, а на предпринимательскую деятельность.
Костя дёрнулся, хотел что-то сказать, но адвокат его одёрнул.
— Автомобиль, являющийся совместно нажитым имуществом, был реализован ответчиком без согласия истицы. Суд постановляет взыскать с ответчика в пользу истицы компенсацию в размере половины рыночной стоимости транспортного средства.
Марина сидела ровно, сложив руки на коленях. Внутри было пусто — ни радости, ни злорадства.
— Алименты на содержание несовершеннолетнего сына назначаются в размере двадцати пяти процентов от дохода ответчика.
Когда вышли из зала, Костя стоял в коридоре серый, сгорбленный. Свекровь рядом — тоже притихшая, без обычного апломба.
Через две недели он позвонил.
— Марин, нам надо поговорить.
— О чём?
— Давай попробуем сначала. Ради Тёмы. Я всё понял, правда. Больше никаких авантюр.
Марина молчала, глядя на Тёму — тот строил башню из кубиков на ковре.
— Марин? Ты слышишь?
— Слышу.
— Ну так что?
— Нет, Костя.
— Почему? Я же признал ошибку. Я изменюсь.
— Ты не изменишься. И дело не в ошибке. Ты не советовался со мной, когда влезал в это. Не советовался, когда брал кредиты. Не советовался, когда продавал машину. Ты принимал решения за нас — а мы с Тёмой расхлёбывали бы последствия.
— Но я же ради семьи…
— Нет. Ты ради себя. А семья — это когда вместе. Когда слышат друг друга.
Она положила трубку.
В июне Марина взяла отпуск. Две недели, Сочи, Лазаревское. Билеты купила ещё в мае — на деньги, которые откладывала со своей зарплаты.
Тёма прилип к окну самолёта, смотрел на облака внизу.
— Мам, а мы правда море увидим?
— Правда, зайка. Сегодня вечером уже будем купаться.
— А папа не поедет?
Марина погладила сына по голове.
— Нет. Папа не поедет.
— Почему?
Она помолчала, подбирая слова.
— Потому что иногда взрослые расходятся. Но папа тебя любит. И ты будешь с ним видеться.
Тёма кивнул, снова уткнулся в окно. Внизу проплывали облака, белые и пушистые, похожие на сахарную вату.
Марина откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Впервые за долгие месяцы внутри было тихо. Не пусто — а именно тихо. Спокойно.
Она справится. Она уже справлялась.
