В недавнего выпуска «Пусть говорят» оказалась болезненная история семьи Алексея Баталова. Передача с громким названием «Последние тайны семьи Баталовых» обещала зрителям сенсационные разоблачения, однако вместо острого расследования эфир превратился в череду бессодержательных разговоров: за эффектным анонсом скрывалась вялая дискуссия без весомых фактов и чётких ответов, оставив зрителей с горьким ощущением обманутых ожиданий.
С появлением в студии привычных экспертов сразу стало ясно, что ожидаемой сенсации не произойдёт. Единственным, кто попытался внести элемент дискуссии, оказался правозащитник Антон Авдеев. Он обратил внимание на нестыковки в аргументации Татьяны Киреенко.
Авдеев выразил явное неудовольствие поверхностностью объяснений, подчеркнув наличие существенных пробелов в представленной версии событий.
Однако развёрнутых разъяснений так и не последовало. На попытки выяснить причины существенной задержки с публикацией информации участники дискуссии предпочли промолчать. Несмотря на очевидность неслучайного характера допущенных в документах ошибок, открыто обсуждать их никто не решился. В результате эфир свелся к осторожным намёкам, расплывчатым предположениям и затяжным паузам.
Зрители, рассчитывавшие на раскрытие деталей, в итоге столкнулись лишь с формальными рассуждениями и тщетными попытками создать видимость сенсационности там, где её изначально не было.
Редакторы программы уклонились от детального анализа причин семейной драмы, предпочтя погрузиться в ностальгические экскурсы. Значительная часть эфира была отведена пространным рассказам о жизненном и творческом пути Алексея Баталова, о семье Ардовых и, разумеется, об Анне Ахматовой. Аудитории многократно излагали уже общеизвестную историю: как поэтесса, признавая талант начинающего актёра, выделила ему средства на достойный костюм, однако он распорядился деньгами иначе — приобрёл автомобиль.
В студии эту историю сопроводили фразой, поданной как комплимент: мол, Алексей всегда умел выбирать лучшее — прежде всего для себя.
При этом создатели программы сознательно обошли стороной разительный контраст той эпохи. В то время как молодой актёр наслаждался материальными благами и разъезжал на личном авто, сын Ахматовой — Лев Гумилёв — претерпевал тяготы лагерной жизни, тщетно умоляя мать прислать хотя бы немного тёплой одежды. Эта глубоко личная беда осталась вне поля зрения зрителей. Экран демонстрировал лишь блистательного Баталова, которому открывались все возможные двери: театральные подмостки, киностудии, всеобщее признание.
Повествование выстроили так, чтобы акцентировать внимание исключительно на триумфе и внешнем лоске, намеренно оставив в тени драматические перипетии и чужие страдания.
В эфире вновь оживили изрядно потрёпанную историю о дачном конфликте, продемонстрировав зрителям архивную хронику минувших лет. Кадры сноса соседской бани, ожесточённые споры из‑за каждого метра земли, громкие перепалки и взаимные упрёки — всё это подавалось так, словно речь идёт о свежих сенсационных материалах. Однако на деле эти эпизоды давно знакомы аудитории, и их повторное предъявление выглядело скорее вынужденной мерой, нежели осмысленным редакционным решением.
Похоже, отсутствие актуальных событий вынудило создателей программы вновь обратиться к старым записям в надежде, что этого будет достаточно для заполнения эфирного времени.
Не менее шаблонно был выстроен и образ вдовы: экран раз за разом воспроизводил одни и те же фрагменты её цирковых выступлений, создавая ощущение, будто зрители пришли на представление, а не на аналитическую передачу. При этом нельзя отрицать: Гитана Леонтенко действительно обладала исключительным артистизмом, удивительной грацией и внешней привлекательностью. Однако многократное повторение одних и тех же сцен порождало ощущение искусственного растягивания хронометража — словно цель состояла лишь в том, чтобы дотянуть до рекламной паузы.
В результате бурные аплодисменты и восторженные реплики в студии лишь оттеняли бессодержательность повторов, а подлинные семейные проблемы, противоречия и переживания так и остались вне поля зрения. Всё это складывалось в картину не столько журналистского расследования, сколько механического заполнения эфира эффектными, но пустыми фрагментами прошлого.
Когда речь зашла о Марии Баталовой, гости программы заметно оживились, демонстрируя преувеличенный оптимизм: они настойчиво стремились убедить зрителей в полной самостоятельности Марии, подчёркивая её способность справляться с бытовыми и организационными вопросами без посторонней помощи.
При этом один из участников дискуссии с излишним пафосом акцентировал внимание на её силе воли, создав впечатление, будто она в любой момент способна преодолеть медицинские ограничения и встать с инвалидного кресла.
Вскоре прозвучало ещё одно труднообъяснимое утверждение: якобы именно Мария лично взяла на себя организацию прощания с матерью и практически полностью подготовила погребение. Это заявление невольно заставляет задуматься о роли ближайшего окружения семьи: где находились многочисленные друзья, родственники и помощники, которые все эти годы были рядом?
Если женщина с тяжёлой формой ДЦП вынуждена самостоятельно решать столь сложные вопросы, то реальная ценность такого окружения оказывается крайне сомнительной.
Телевизионная подача создаёт обманчивую картину, настойчиво рисуя образ Марии как «сильной и решительной» личности. Однако за этим эффектным фасадом остаётся скрытой подлинная драма: недооценка роли близких и отсутствие должной поддержки. Таким образом, демонстрируемая «самостоятельность» превращается в своеобразную маску для зрителя, за которой скрывается ежедневная борьба женщины с колоссальной нагрузкой и её подлинная уязвимость.
Особое внимание зрителей привлекали те, кто не появлялся на экране. Исчезли некогда упоминавшиеся «верные и незаменимые помощницы», годами жившие в доме Баталовых и владевшие недоступной другим информацией. На смену им пришла новая фигура — женщина, не просто оказывающая помощь, но уже официально прописанная в квартире семьи.
Зрители ожидали её появления в студии или хотя бы онлайн‑комментария, однако телевизионщики сознательно обошли этот сюжетный узел стороной, оставив вопрос без ответа.
Другая дочь Баталова — Надежда — также не сочла нужным лично присутствовать на съёмках, ограничившись письмом, зачитанным в эфире. Послание отличалось крайней расплывчатостью и отсутствием конкретики, сводясь к дежурной фразе о вере в торжество правды. Подобная формулировка производила впечатление формальной отписки, демонстрирующей стремление дистанцироваться от разворачивающегося публичного конфликта. В итоге эфир вновь оставил у зрителей чувство недосказанности: за эффектной картинкой и громкими словами по‑прежнему скрывалась реальная жизнь, которую создатели программы так и не решились раскрыть.
Наиболее тревожащим моментом эфира стали кадры, демонстрирующие повседневные реалии жизни Марии. На её голове было закреплено странное приспособление: самодельная конструкция, обмотанная потрёпанной махровой тканью. Устройство явно собрано кустарным способом — оно постоянно смещалось при малейшем движении, угрожая упасть.
К нему был прикреплён так называемый «штырь‑удочка», предназначенный для нажатия клавиш на компьютере. Однако из‑за ненадёжного крепления попасть по нужной клавише оказывалось практически невыполнимой задачей.
Специалисты в области реабилитации без труда признали бы: подобное устройство не облегчает жизнь, а, напротив, превращает работу в мучительное испытание. При этом телевизионщики настойчиво утверждали, что Мария успешно пишет статьи и сценарии. Это порождает серьёзные сомнения: действительно ли тексты создаются с помощью столь примитивного и неустойчивого инструмента или же за этим скрывается помощь извне — ради создания иллюзии полной самостоятельности?
Наблюдая за тщетными попытками Марии работать с этим приспособлением, зрители неизбежно приходили к выводу: их сознательно вводят в заблуждение, предлагая поверхностную и неправдоподобную картину реальности.
Кульминацией этого «представления» стали кадры, снятые оператором из‑за спины Марии. Создатели передачи явно стремились изобразить «творческий процесс»: вот героиня сидит перед монитором, старательно двигает головой, пытаясь дотянуться «удочкой» до клавиш — будто бы всё функционирует. Однако действительность оказалась куда более удручающей. В один из моментов в эфире невольно запечатлелся провальный эпизод: на экране — полная пустота. Несмотря на очевидные усилия Марии, на мониторе не появляется ни единого символа. Сцена выглядит как тщательно срежиссированная имитация деятельности, рассчитанная исключительно на внешний эффект и впечатляющий кадр.
Этот эпизод обнажает подлинную суть передачи: приоритет отдаётся зрелищности, а не правде о реальной жизни героини. Зрители ушли с тяжёлым чувством, осознав, что Мария рискует превратиться лишь в инструмент для привлечения внимания — её вспоминают лишь тогда, когда это способно поднять рейтинги. За кадром остаются подлинные испытания, с которыми она сталкивается ежедневно, и глубокая личная трагедия утраты последнего близкого человека.
Подобный подход становится очередным свидетельством деградации телевизионной журналистики, забывшей о своей первостепенной задаче — честно и чутко освещать человеческие судьбы.
Кстати, во вторник вышла вторая часть, но по сути она ничем не отличается от первой.
Друзья, а вы смотрели эти выпуски?
