Первое, что всплывает в памяти, — весна 1975-го. Я ещё мальчишкой прилип к экрану, когда на сером советском ковре вспыхнула «Звезда пленительного счастья». На два часа в комнате будто пахло порохом, французской пудрой и дикой, до дрожи свободой. А на переднем плане — тот самый Анненков с глазами, в которых за секунду сменялись декабрьский лёд и майское солнце.
Тогда я, совсем зелёный, не знал ни слова о самом актёре. Сегодня, пережив уже добрый кусок жизни, оглядываюсь назад и ловлю себя на том же ощущении: Игорь Костолевский умеет запускать зрителю искру надежды даже в свинцовом полдне.
Хулиган, которого спасла любовь к риску
Он родился в декабре-тонированной Москве 1948 года. Младший сын, да ещё и «гвоздь в ботинке» школьных учителей: дневник пылал двойками, чернилами заливали строгие подписи классных дам. Дома он, конечно, притихал — инженер-отец не терпел размазни, а мама верила, что строгие рамки держат семейный корабль на плаву.
Но стоило Игорю высунуться за подъезд, как он превращался в ураган: забегал до локтей в строительные котлованы, ловил «зайцем» последний трамвай, спорил на чёрствые булки, кто дольше провисит на турнике.
Школу закончил без особых подвигов и пошёл работать испытателем в строительную лабораторию: проверять, выдержит ли бетон удары судьбы. Два года кувалды, шлема и пыли. А потом — МИСИ: вроде бы пристойная траектория, гарантированный хлеб. Но там случилось главное.
В институтском коридоре он встретил девушку-патриотку Есенина, которая прямо из-под белой челки сказала: «Парень, а ты похож на Сергея — и стих твой, чувствую, тоже хочет наружу».
Игорь бросил расчёты и с голой грудью сиганул в море столичных театральных конкурсов. Провалился во МХАТ, зато попал на курс Андрея Гончарова в ГИТИС — туда, где ценили свежую кровь, а не правильную дикцию.
Пластилин массовки и первая по-настоящему своя роль
С дипломом его взял Театр им. Маяковского. Сначала — массовка, серые гимнастёрки, общие крики толпы. Внутри всё кипело: он шёл домой ночью и репетировал соло в пустых кухнях, пока соседи молотили по батареям. На сцене же приходилось разогревать чужой свет прожекторов.
Только в 1975-м, когда режиссёр Владимир Мотыль пригласил Костолевского сыграть декабриста Анненкова, пазл наконец хлопнул: актёр получил лицо, голос и право вести зрителя за руку. Фильм смотрели миллионы, а в самые тёмные кинозалы приходили письма с запахом женских духов и аккуратными штампами зарубежных конвертов.
«Мы встретились, ловя одно и то же такси»
В ту пору он уже носил внутри ощущение, что за спиной выросли крылья, но на землю возвращала обычная бытовая мука: гастроли, прогоны, бесконечные поезда. Однажды на трамвайной остановке он буквально влетел в девушку, которая ловила такси.
Рыжая решительность в глазах, руки по-актёрски тонкие — Елена Романова. Слова вспыхнули, как спички: «Я — на спектакль!» — «И я!» С этого дерзкого «подрежу-ка» и началась история, длившаяся два десятилетия.
Она вскоре укатила на гастроли в Новосибирск, а он слал ей кипятильник и пару сухих тёплых рублёвых купюр «на плюшки». Романовых-поклонников рядом с ней хватало, даже американец с кольцом маячил. Но Игорь играл на опережение — и победил.
В 1981-м расписались, ещё через два года родился сын Алексей. Дом заполнился запахом микстур, потому что врачи выдали малышу диагноз «астматический бронхит». Елена часто откладывала роли, а Игорь брал дополнительные съёмки, чтобы не было вопроса: «Чем платить за ингалятор?»
Сцена сцепила их ещё крепче: жене дали партнёрство с мужем в нескольких пьесах. Но вдруг, за полгода до точки невозврата, он сказал: «Всё, на одной сцене больше не выйдем». Снял кольцо, снял квартиру у матери — и молча ушёл из квартиры, где каждую стену расцвечивали фотографии траурных и торжественных моментов.
Алые губы француженки и странная деталь о декабристах
1998-й. Москву трясёт от нового рубля, на улицах растают ларьки, а в Театре Маяковского опять премьера. После поклона к Игорю подходит женщина с глазами цвета утреннего моря. Консуэло де Авиланд, француженка, в прошлом — «та самая, от которой без ума Делон». На банкете она вдруг призналась: «Я росла на русских романах и решила ещё девочкой, что выйду замуж только за… декабриста».
Я слышу эту историю и до сих пор улыбаюсь: будто живой вызов киносценарию. Игорь кивнул и ответил шёпотом: «Уже сыграл». С этого «совпадения» две судьбы защёлкнулись, как противоугонный замок.
Вот здесь и началась новая глава, о которой так любят судачить зрители: мол, как можно оставить классическую красавицу-жену ради женщины с «нестандартной внешностью»? Едва ли люди видят дальше обложки. Актёр увидел.
«Она мне сразу сказала: “Я жду декабриста”»
Именно так. Не «романтика», не «рыцаря», не «мужчину с квартирой». А декабриста. У Консуэло всё было немного не по-людски — и в этом её магия. Француженка, родившаяся в США, начитанная, выученная на Достоевском и Толстом, увлечённая системой Станиславского больше, чем собственным отражением в зеркале.
Казалось бы, абсолютно чужой человек для постсоветской сцены. Но у неё была внутренняя точность — как у балерины, которая держит равновесие, стоя на одной точке в пространстве.
Когда она узнала, что Игорь Костолевский играл именно того декабриста — Ивана Анненкова, женатого на француженке — в голове у неё, кажется, прозвенел звонок из снов. Всё совпало. Всё сошлось. Как в тех моментах, когда вы стоите в очереди за кофе, а бариста называет ваше имя ещё до того, как вы его произнесли.
Сначала они писали друг другу письма. Потом — поездки, разговоры на кухнях до рассвета, винтажные фильмы, молчание, в котором было больше смысла, чем в целых спектаклях. В феврале 2001 года они расписались, а на следующий день обвенчались.
Консуэло приняла православие, выбрав себе имя Евдокия, думая, что это редкость. Наивная уверенность, которая только добавила ей обаяния. Теперь Костолевский зовёт её ласково — Дуся. А она — «мой барин». И в этих домашних ритуалах больше жизни, чем во всех флешмобах инстаграмных браков.
Переезд, потерянная карьера и звезда в подарок
Сначала они пытались жить между двух миров: он — в России, она — во Франции. Чемодан наполовину пустой, наполовину грустный. Но однажды Консуэло просто осталась. Переехала. Сдала жильё, забрала книги, перестала брать сценарии. Ради мужа.
Она отказалась от профессии, от возможности блистать, от мира, где её уважали и знали. Актриса, игравшая с Делоном, теперь стояла у плиты на московской кухне. Не потому что кто-то заставил. Потому что захотела быть рядом.
Костолевский до сих пор говорит, что чувствует вину. Хотя звучит это скорее как признание в любви: «Она сделала меня счастливым, настоящим. Таким, каким я сам себе нравлюсь».
А однажды она подарила ему звезду. Не метафору, а настоящую — ту, что зарегистрирована на его имя. Есть сертификат. Есть точка на карте неба. Есть смысл в каждом взгляде вверх.
Почему именно она — и почему это правильно
Когда новости растиражировали, что Костолевский ушёл от красавицы-жены к «француженке с неидеальной внешностью», публика ахнула. Но вот в чём секрет: Консуэло не казалась красивой. Она была красивой для него. Это разная оптика. Она не про симметрию лица, а про то, как женщина смотрит на тебя, когда ты молчишь, и как ты слышишь её голос, даже когда она спит.
У них до сих пор живой, почти юношеский контакт. Не по паспорту, а по глазам. Им за 70. А они до сих пор держатся за руки, как подростки на крыше.
Время идёт. Театр всё так же дышит Костолевским, сцена его держит как глыбу, а он — сцену, как воздух. Но в каждом его интервью, в каждом сбитом от волнения слове звучит благодарность женщине, которая могла остаться кинозвездой, а стала его Домом.
И вот я сижу в 2025 году и думаю: сколько мужчин до сих пор ищут идеал, прогоняя мимо себя тех, кто любит их «по-настоящему». Не за достижения. Не за облик. А за то, кем они становятся рядом.
Он был декабристом в кино. Она — француженкой в жизни. Словно сцена и экран перепутались с судьбой. И это уже не роман. Это — путь.
