Сразу после зачисления в мореходку курсантов отправили в Архангельск. По такому случаю в компании парней решили выпить, и именно там Георгий Штиль впервые в жизни попробовал спиртное. Хватило нехитрой смеси из пива и небольшого количества водки, чтобы он захмелел с первых глотков и довольно сильно.
Языки развязались, начался типичный пьяный треп, как вдруг один из сокурсников заговорил о Ленинградской блокаде. Парень уверенно заявил, что все эти рассказы про блокаду — обычное преувеличение, и ничего по-настоящему страшного там не происходило.
Георгий резко встал. Выпалив «Ну ты и сволочь!», он с размаху ударил сокурсника прямо в челюсть да так сильно, что парня пришлось везти в больницу — он получил перелом. За это будущего артиста, конечно же, отчислили из мореходки, но он нисколечки не расстроился. «Была бы возможность — врезал бы ещё раз» — говорил он.
Удар, стоивший Георгию учебы в мореходке, был инстинктивным. Войну он помнил слишком хорошо.
Его раннее ленинградское детство прошло в семнадцатиметровой комнате коммунальной квартиры на улице Красных Зорь. Отец работал на заводе «Электрик», высоких постов не занимал, но часто беседовал в местном сквере с революционером Сергеем Мироновичем Кировым, человеком из окружения самого Сталина. Политик жил неподалеку, славился простотой в общении и охотно подходил к отцу, когда тот гулял с маленьким сыном. Во время одной из таких прогулок двухлетнего Жору даже посадили «Миронычу» (так его называли соседи) на руки. Сам он этого, конечно, не запомнил, но отец постоянно с гордостью об этом вспоминал. Гибель Кирова старший Штиль переживал так, будто бы потерял самого близкого человека.
А затем началась война. Георгию тогда исполнилось девять лет. Из-за немецкой фамилии отца на фронт не взяли, оставив его трудиться в тылу на стратегическом оборонном предприятии. Мать, бабушку, самого Георгия и его младшего брата Сашу отправили в эвакуацию в Башкирию.
Пока семья добиралась до села Надеждино, эшелон, шедший прямо перед ними, разбомбили. Земля вокруг путей оказалась усеяна телами — яблоку негде было упасть. Мать изо всех сил закрывала Георгию глаза ладонями, но он все равно успел разглядеть эту жуткую картину, которая навсегда врезалась в его память.
В самом Надеждино беженцам выделили угол в избе местной семьи Бишаровых. Хозяева помогали приезжим как родственникам, а Георгий быстро сдружился с их сыном Гришей. Наравне со взрослыми мальчишки работали в поле: собирали вилами сено, сажали картошку. В десять лет Штиля поставили за соху. Тягловых животных не хватало, поэтому вместо лошади впрягались женщины, а Георгий шел сзади и направлял лезвие.
Мать смогла устроиться кассиром в местный магазинчик, но еды всё равно не хватало, и семья постоянно голодала. Летом рацион состоял из вареной крапивы и лебеды. Собирали и сушили черемуху, затем перетирали её в муку, добавляя для объема кору вяза. Лесные ягоды и травы также сушили, чтобы обменять в аптеке на настоящую муку или кусочек хлеба.
Несмотря на тяжелый быт, дети оставались детьми. Зимы в Башкирии выдавались снежными, и Георгий научился кататься на самодельных лыжах. А коньки для льда он и вовсе выковал из обычного печного ухвата.
В 1945 году семья вернулась из эвакуации обратно в Ленинград.
Вернувшись в родной город, Георгий окончил восьмилетку и решил податься в авиацию. Хотел стать летчиком, но вступительные экзамены не прошёл. Имея немецкие корни и с папиной, и с маминой стороны, он вполне сносно изъяснялся по-немецки. Тем не менее, именно экзамен по немецкому языку абитуриент Штиль с треском провалил. Причины этого провала так и остались для него загадкой.
Дальше была та самая мореходка, отправка в Архангельск и стремительное отчисление из-за удара в челюсть сокурснику, усомнившемуся в ужасах ленинградской блокады. Вернувшись домой, Георгий отнес документы в машиностроительный техникум. Хватило его ровно на год. Бросив чертежи, он перевелся в физкультурный техникум — юноша всерьез увлекся спортом и особенно полюбил бокс. О сцене мыслей тогда не возникало, Георгий планировал строить карьеру тренера.
Планы нарушила повестка. Со второго курса физкультурного техникума Штиля призвали в армию. Распределили в Калининград, в военно-воздушные силы. Службу он проходил в части под номером 49722, которая занималась земным обеспечением самолетовождения.
Начало актерской карьеры решилось на плацу. Командир части построил солдат и командным тоном назначил нескольких человек ответственными за праздничную самодеятельность. Указав на Штиля пальцем, тот сказал: «А ты будешь за главного». Уверенный в себе боксер моментально обзавелся диким комплексом. Как выступать? Перед людьми? Прямо на сцене? Но спорить с приказом было нельзя — деваться было некуда.
На помощь пришел отец, который в свободное от работы на заводе время играл в народном театре и даже носил негласное звание «заслуженного артиста завода «Электрик»». Он прислал сыну книгу с миниатюрами Аркадия Райкина, чтобы тот хоть немного разобрался в актёрском ремесле. Георгий заучил наизусть пару монологов из книги, добавил басни, военные рассказы и даже песни.
Выступать предстояло в местном Доме офицеров. Он вышел на сцену, начал читать текст, и вдруг сковывающая стеснительность и неловкость исчезли. Все присутствующие то смеялись, то плакали, а под конец встали и стали громко аплодировать. Стоя перед зрителями, Георгий четко осознал, что тренерская работа его больше не интересует — он хочет поступить в театральный институт.
Вернувшись на гражданку, он всё-таки доучился с горем пополам в физкультурном техникуме. К двадцати пяти годам, параллельно с последним курсом учебы, Георгий постоянно бегал на занятия в молодежно-эстрадную студию при местном Доме культуры.
Вскоре после получения диплома по Ленинграду прошел слушок: приехали столичные знаменитости, включая знаменитого актера Павла Массальского, и они набирают учеников в Школу-студию МХАТ. Георгий решил рискнуть, выступил перед кумирами с теми же номерами, с которыми выступал в армии, и неожиданно для себя был принят. Теперь его ждала Москва.
Общежитие Школы-студии МХАТ на Трифоновской улице встретило нового студента неожиданной картиной. Открыв дверь выделенной ему комнаты, Георгий увидел за столом крепко выпившего парня. На простое приветствие тот с трудом поднял пьяные глаза и пробормотал: «А ты ещё кто такой? Абитуриент?». Значение слова «абитуриент» Штилю было неизвестно, поэтому он на всякий случай отступил на пару шагов, боясь, что этот подвыпивший парень может на него накинуться.
Но конфликта не случилось — сосед просто упал лицом на стол и громко захрапел. Этим мертвецки пьяным юношей оказался Олег Табаков. На тот момент он переживал личную драму: после окончания Школы-студии молодого актера отказались брать во МХАТ, и он заливал это горе алкоголем.
Сама Москва Георгию категорически не понравилась. Задерживаться в столице он не стал, собрал вещи, вернулся домой и отнес документы в Ленинградский театральный институт имени Островского. Экзамен по актерскому мастерству прошел на отлично, но на письменном испытании возникла проблема. Сочинение о творчестве Маяковского писалось туго — на самом деле Штиль писал сочинение вообще первый раз в жизни.
В школе, как он признавался, сочинения писать даже не пытался — предпочитал получать двойки. Некоторое время он сидел над пустым листом, не в силах выжать из себя ни слова, пока не обнаружил, что сосед по парте пишет сочинение на ту же тему. Текст был благополучно списан, целиком и полностью. Преподаватели это заметили, но заваливать перспективного абитуриента не стали.
Курс набирала педагог Елизавета Тиме. Сразу после зачисления новоиспеченных студентов отправили в поселок Волосово на сбор урожая. Днем первокурсники ударно выкапывали картошку, морковку и турнепс, к вечеру с трудом доползали до кроватей, но после отбоя усталость отступала — начинались разговоры, анекдоты и игра на гитарах. Именно там, на картошке, Георгий близко сдружился со старшим братом Михаила Боярского, Александром.
Вернувшись в институт, друзья часто репетировали и играли совместные театральные отрывки. Одно из таких выступлений едва не закончилось тяжелыми увечьями. Студенты показывали педагогам сцену о войне: Саша Боярский играл раненого бойца, а Штиль должен был выносить его из-под обстрела.
Показ проходил в огромной аудитории, в которой стояли массивные исторические колонны. Георгий взвалил друга на плечо, крепко зафиксировал руками его ноги, подошел к столу экзаменационной комиссии, где сидела Тиме, и громко объявил: «Вот и всё!». Елизавета Ивановна одобрительно улыбнулась. Отрывок явно удался.
От нахлынувшей радости Штиль напрочь забыл о том, что на его плече всё ещё висит человек. Он резко развернулся к дверям. Движение было настолько быстрым и размашистым, что голова Боярского с силой врезалась в каменную колонну. Александр моментально потерял сознание.
Вызвали скорую помощь, врачи диагностировали сотрясение мозга. Георгий страшно переживал из-за своей оплошности, но друг его простил. С годами они до слёз смеялись, вспоминая эту ситуацию.
После окончания Ленинградского театрального института, Георгия Штиля пригласили работать в БДТ.
Виталию Павловичу Полицеймако, одному из ведущих артистов Большого драматического театра, коллеги в очередной раз настоятельно порекомендовали бросить пить. Даже не порекомендовали, а потребовали дать твердое обещание завязать с пагубной привычкой раз и навсегда. Актер усмехнулся и торжественно дал слово, что больше пить не будет. Выдержав паузу, Полицеймако добавил, что меньше он пить тоже не собирается.
Молодой Георгий Штиль ловил каждое слово этих остроумных артистов. Вокруг блистали признанные звезды сцены — Луспекаев, Стржельчик, Копелян, Лебедев. Восхищение старшими товарищами было настолько велико, что Штиль с готовностью соглашался бегать для них за водкой лишь бы посидеть в их компании. Опытные артисты этой исполнительностью охотно пользовались.
При этом главный режиссер театра Георгий Товстоногов требовал дисциплины и сурово наказывал любого, кто осмеливался выйти на сцену подшофе. Сам Штиль подобных вольностей себе не позволял никогда.
Актёрская жизнь била ключом, а вот личная складывалась неспешно — Георгий оставался холостяком до тридцати пяти лет. Судьбоносное знакомство состоялось в шестидесятых на квартире Светы Пономаренко, редактора киностудии «Ленфильм».
Гостеприимная хозяйка регулярно собирала у себя весь цвет московской и ленинградской творческой интеллигенции, приятельствовала с Василием Шукшиным и поддерживала связь с молодыми поэтами. В этой многолюдной компании, где постоянно спорили, выпивали, обсуждали новые книги, спектакли и премьеры, часто бывал и Штиль.
На одной из посиделок он обратил внимание на девушку Римму — она работала художником-декоратором. Природная скромность не позволила актеру подойти первому. Позже выяснилось, что симпатия оказалась взаимной: Римма тоже заметила Георгия и стала расспрашивать хозяйку: «А что это был за маленький смешной человечек? По его глазам видно — добрая душа. Очень хочу с ним познакомиться».
Дело сдвинулось с мертвой точки благодаря всё той же Свете Пономаренко, которая пригласила Георгия в дом отдыха «Ленфильма» в Репино. Чтобы дорога не казалась скучной, она дала ему телефон Риммы и предложила захватить подругу с собой. Штиль ликовал. Он дозвонился, договорился о встрече, приехал в назначенное место и начал ждать.
Прошло полчаса, а девушка не появилась. Сильно расстроившись, Георгий уже собирался развернуться и уйти, как вдруг увидел Римму, которая шла к нему, беззаботно помахивая сумочкой. Актер облегченно выдохнул. Всю дорогу до вокзала, а потом и в пути до самого Репино они говорили без умолку. Римма, имевшая архитектурное образование, покорила его рассказами об истории ленинградских особняков, дворцов и памятников.
Первое официальное свидание Георгий назначил на первое мая. Ничего более изящного, чем поход на футбольный матч, он придумать не смог. Более того, сразу после первого тайма Штиль оставил даму на трибуне в одиночестве, сославшись на то, что он должен выступать в вечернем спектакле. Этот нелепый поступок Римму не оттолкнул.
Отношения продолжили развиваться: Георгий съездил на гастроли в Ригу, привез для неё целый чемодан подарков. Ровно через месяц после странного футбольного свидания, первого июня 1967 года, пара решила пожениться.
Штиль впоследствии даже не мог вспомнить, от кого именно прозвучало предложение стать мужем и женой. Директор «Ленфильма» Илья Николаевич Киселев договорился с ЗАГСом на Петроградской стороне, чтобы их расписали без очереди, и уже через пару дней молодоженам поставили штампы в паспортах.
В роли «понятого» — так в шутку называли свидетеля на свадьбе — выступил близкий друг жениха Александр Демьяненко. Отмечать поехали в ту самую семнадцатиметровую коммуналку на Кировском проспекте, в которой жили родители Георгия. Гостей набилось так много, что Демьяненко вместе с женой Мариной Скляровой пришлось весь вечер сидеть на подоконнике.
Ещё целый год после свадьбы молодожены делили эту тесную комнату с братом и родителями Георгия. Затем удалось приобрести собственное кооперативное жилье на проспекте Смирнова. Двухкомнатная квартира казалась им настоящими хоромами, хотя обставить её получилось далеко не сразу. Например, кровать в новом доме появилась только когда Булат Окуджава подарил её Георгию на сорокалетие.
Несмотря на бытовую неустроенность, семейная жизнь текла спокойно, и супруги не заметили, как пролетели сорок лет брака. Омрачало её лишь одно обстоятельство — Римма не могла иметь детей. Георгий, как и многие, мечтал о своем продолжении, очень хотел сына или дочку, но со временем смирился с тем, что отцом ему стать не суждено. Мыслей уйти от жены из-за отсутствия наследников у него никогда не возникало.
Последние пять лет их брака превратились в непрерывную череду медицинских диагнозов. Сперва у Риммы обнаружили онкологию, а следом ударил тяжелый инсульт, от последствий которого она так и не оправилась. Первое время жена ещё находила в себе силы вставать, выходила на улицу и могла самостоятельно добраться до кухни или ванной комнаты.
Но болезнь брала своё — в последний год она слегла окончательно и больше не поднималась. Георгий засучил рукава: он сам мыл супругу, научился вручную стирать и готовить еду. В 2006 году 76-летней Риммы не стало.
Оставшись один, Штиль страшно затосковал. Человек, который уже попросту разучился жить без любимой жены за 40 лет брака, вдруг оказался заперт один на один с голыми стенами. К тому времени он уже привык терять близких людей — слишком многих потрясающих коллег он пережил, и каждый их уход казался ему чудовищно несправедливым.
Перед глазами стоял Саша Демьяненко, который до последних дней с грустью говорил: «Теперь я вечный Шурик…».
Демьяненко страдал от нереализованности, мечтал о серьезных драматических ролях, но страшно обиделся на профессию, когда новый режиссер Театра комедии сказала ему в лицо: «Как актера я вас не знаю. Видела в кино только вашего Шурика. Хорошо сыграть одну роль из ста любой дурак сможет — для этого актёром быть не нужно». После этих слов он ушел из театра, окончательно замкнулся в себе и вскоре ушёл из жизни.
Помнил Штиль и гениального Пашу Луспекаева, которому именно он принес сценарий «Белого солнца пустыни». Пашу тогда только выписали из больницы после ампутации стоп — сказалось тяжелейшее обморожение ног, которое он «заработал» в годы войны.
Из-за диких болей Луспекаев долгое время сидел на тяжелых препаратах, но силой упрямого характера заставил себя слезть с них, встал на протезы и поехал в киноэкспедицию играть таможенника Верещагина. Эта роль стала его лебединой песней: через полтора года после съемок сорокадвухлетнего Луспекаева не стало из-за разрыва аорты.
Георгий смотрел на уходящих товарищей и думал о том, что они отдали актерству всю жизнь без остатка. А ведь в юности он даже не собирался становиться артистом и мог бы никогда не встретить всех этих прекрасных людей. «Наверное, меня тоже скоро не станет. Так и уйду из этой жизни одиноким человеком» — говорил он десятки лет назад, вспоминая жену и товарищей.
Но судьба отмерила ему другой сценарий и смилостивилась, послав новую любовь. Их познакомила общая подруга Алла: ещё при жизни Риммы врач-остеопат по имени Лиана приходила осматривать больную супругу и давала медицинские рекомендации.
Спустя какое-то время после похорон Алла решила вытащить вдовца из депрессии, позвала к себе на дачу под Лугу, а подвезти его попросила ту самую Лиану. Женщина забрала Георгия с огромными баулами прямо у его дома. За городом они вместе загорали, купались и уходили в лес — Штиль оказался страстным грибником, готовым часами блуждать по чащам ради корзины маслят и рыжиков.
Постепенно между ними появились чувства. Человек старой закалки, он не стал тянуть и сделал официальное предложение. Расписались они четвертого марта, ровно в день его семидесятишестилетия. Вторая жена моложе него на четырнадцать лет, по характеру она удивительно напоминает покойную Римму и потрясающе готовит — сказываются грузинские корни.
Лиана быстро избавила мужа от мучительного радикулита и открыла для него Финляндию. Пара купила там небольшой домик, и раньше ездила туда каждые выходные, чтобы отдохнуть среди чистых озер и нетронутой северной природы. Спустя несколько лет супруги обвенчались, решив быть вместе до самого конца.
Сегодня в родном Большом драматическом театре, где Георгий непрерывно служит с 1961 года, молодёжь уже лет двадцать ласково называет его дядей Жорой. БДТ окончательно стал для него вторым домом. Он выходит на сцену с вшитым кардиостимулятором — сердце начало пошаливать ещё лет с семидесяти — и лишь изредка жалуется на ноющее колено.
В марте 2026 года Георгию Штилю исполнится 94 года. Солидного возраста он совершенно не ощущает: домашний телефон звонит не переставая, а сам артист полон сил и искренне радуется каждому дню.
Тот самый двухлетний ребенок, сидевший в сквере на руках у всемогущего кумира пролетариата Сергея Кирова. Мальчишка, который своими глазами видел ужасы войны по пути в эвакуацию. Подросток, жевавший лебеду с крапивой, чтобы не умереть от голода.
Задиристый парень, вылетевший из мореходки за сломанную челюсть сокурсника, посмевшего назвать ленинградскую блокаду преувеличением. Он тайно мечтал о великой роли короля Генриха IV, но так и не сыграл её из-за неподходящего роста и типажа. Зато он блестяще сыграл саму жизнь. И никто не знает, сколько ещё отмерено этому неунывающему человеку.
