Моё молчание считали гениальностью, а я просто прятал от людей разбитое сердце…
В какой-то момент ты вдруг понимаешь: всё, что публикой и критиками считалось твоей величайшей актёрской победой, на самом деле было лишь попыткой спрятаться. Люди смотрели на мой глубокий, одухотворённый взгляд в кадре, восхищались невероятно долгой, звенящей паузой, искали в этом какой-то особой гениальности, режиссерского замысла, неимоверной школы…
А я просто молчал. Понимаете? Я умел молчать лучше всех в советском кинематографе, потому что внутри стоял такой тяжелый, окаменевший ком, который невозможно было выговорить ни на одном языке мира.
Журналисты и поклонники назвали меня символом мужского достоинства, безупречным аристократом духа, воплощением силы и благородства. Какая жестокая и глубокая ирония! Я всю жизнь ощущал себя простым, пугливым мальчишкой из рабочего Павловского Посада, который случайно накинул чужой фрак, шагнул под слепящие софиты и ужасно боялся, что вот-вот откроется тяжелая дверь и меня попросят выйти вон, на холод. Я так и не научился давать отпор.
Профессия научила меня красиво и убедительно прятать личные чувства за чужими написанными текстами, а реальная жизнь — просто терпимо и безмолвно сносить каждый ударившийся об меня шторм.
Проклятие идеального фасада
Когда я смотрю назад, на эти восемьдесят с лишним лет, меня охватывает странное ощущение. Со стороны моя жизнь казалась миллионам людей абсолютной сказкой. Ну согласитесь сами: статный, безупречно красивый мужчина, в которого была влюблена буквально вся огромная страна. Мое лицо смотрело с плакатов, из телевизоров в каждом доме, из киножурналов.
Князь Андрей Болконский в грандиозной эпической эпопее Сергея Бондарчука «Война и мир», штандартенфюрер Макс Отто фон Штирлиц в «Семнадцати мгновениях весны», учитель Мельников в фильме «Доживём до понедельника»… Люди думали, что у человека с такими ролями и с такой внешностью просто не может быть бытовых проблем, одиночества или душевных терзаний.
Но как же часто за этим идеальным, блестящим фасадом скрывается настоящая личная драма! В этом и кроется главная трагедия моей судьбы. Кажущаяся мужская сила на поверку оказалась глубокой внутренней ранимостью. Я всегда был чистым, тихим интровертом. И именно эта мягкость, нежелание вступать в конфликты, привычка уходить в себя и молчать сыграли со мной самую злую шутку. Моя личная жизнь превратилась в вечную, изматывающую борьбу между «хочу» и «надо». И, к моему огромному сожалению, чертово «надо» всегда одерживало верх, ломая меня через колено.
Лед и пламя: тринадцать лет в эпицентре урагана
Моя молодость была шумной и яркой, совсем не похожей на меня настоящего. Моим первым громким родом и первым официальным браком стал союз с Нонной Мордюковой.
*
О, мы пробыли вместе тринадцать долгих лет! Но если быть честным перед самим собой, это был классический, учебный пример столкновения «льда и пламени». Нонна — это не просто женщина, это необузданная стихия, ураган, настоящая казачья лавина. Она была ярче, шумнее, куда более востребованнее меня на тот момент.
Мне нужна была тихая гавань, домашний уют, скромность, где можно было бы просто посидеть в тишине после тяжелейших съемок. А Нонне требовался огонь, постоянный праздник, страсть. Мы мучили друг друга каждый день. У нас родился прекрасный сын Володя, но даже появление общего ребенка не смогло склеить этот трещавший по швам союз.
А закончилось всё некрасиво, глупо и очень больно. Эта история с изменами потом долго гуляла по газетам, пересказывалась в мемуарах и таблоидах с самыми дикими подробностями. Но для меня это до сих пор не газетная сплетня, а живая рана.
В тот день я вернулся домой без ключей
Позвонил в дверь — мне никто не открыл, хотя я точно знал, что Нонна дома. Соседка на площадке намекнула, что внутри находится другой мужчина. Я не стал выбивать дверь или устраивать сцен. Я просто остался ждать на лестничной клетке. Прошел целый бесконечный час. Наконец дверь открылась, и из нашей квартиры вышел Борис Андроникашвили, бывший муж Людмилы Гурченко, с которым у Нонны был бурнейший роман.
И прямо там, у порога, в подъезде, она поцеловала его на прощание. Поцеловала искренне, горячо, совершенно не замечая меня, стоящего неподалёку в полутьме. Когда она наконец повернулась и увидела меня, она буквально побледнела.
Знаете, я ведь знал об этой связи и раньше. Я даже отпускал её к нему на три сяца, поставив лишь одно условие: если страсть угаснет — возвращайся, мы попробуем начать сначала. И этот поцелуй у порога, прямо перед не замеченным мужем, стал последней точкой.
Моё самолюбие было уничтожено. Я молча зашел, собрал свой единственный чемодан и ушел навсегда, оставив Нонне двухкомнатную квартиру. Мы не общались потом целыми десятилетиями, впервые встретившись и заговорив только через много лет — на похоронах нашего общего сына. Этот инцидент подорвал моё душевное равновесие на годы вперед, окончательно сделав меня замкнутым затворником.
Нерешительность и упущенное счастье
Казалось бы, после такого взрывного, изматывающего брака я должен был расцвести, найти наконец то, о чем мечтал. В моей жизни случился невероятно красивый, утонченный роман с латвийской актрисой Дзидрой Ритенберга. Это была женщина редкой красоты и душевной чуткости. Рядом с ней я на мгновение поверил, что отогреюсь.
Но и здесь я проявил свою роковую нерешительность. Я снова метался, сомневался, взвешивал, откладывал серьезные шаги, боясь обжечься опять. Пока я погружался в свои бесконечные внутренние рефлексии и страхи, Дзидра просто ушла к другому мужчине — к Евгению Урбанскому. Он был человеком действия, умел любить без оглядки и брать ответственность сразу. А я остался смотреть им вслед, получив еще одну незаживающую рану на сердце.
«Тихая гавань» под строгим режимом
И вот тогда, когда душевные силы были на исходе, на горизонте появилась Тамара Иванова. Скромная, тихая переводчица, которая была младше меня на шестнадцать лет. Нам казалось — вот она, долгожданная спасительная пристань. Девушка не из мира кино, далёкая от актерских интриг и шумных премьер.
Но боже мой, как же жестоко я ошибался! Моя «тихая гавань» за считанные месяцы превратилась в настоящий режимный объект. Тамара буквально взяла меня в тотальный оборот. Ею владела патологическая, дикая ревность. Представляете, каково это для артиста моего масштаба: она личным решением вычитывала все присылаемые мне сценарии и ставила жесткое, ультимативное условие — никакой любовной лирики, никакого проявления чувств и тем более поцелуев в кадре! Я должен был отпрашиваться на каждую роль.
*
Но самым ужасным проявлением её контроля стала изоляция. Из-за банальной, слепой ревности к моему прошлому Тамара сделала всё, чтобы я не мог нормально общаться со своим первым сыном Володей. Мне приходилось встречать собственного первенца тайком, скрываясь, как преступнику.
Судьба Володи — моя самая главная, нестерпимая боль, которая жгла меня до самого последнего дня. Парень не выдержал гигантского груза известной фамилии, разрыва родителей и, главное, ужасного отсутствия внимания с моей стороны. Он пристрастился к запрещенным веществам, разрушил свое здоровье и ушел из жизни совсем молодым — ему было всего сорок лет. Я винил и буду винить в этом только себя. Себя и ту душную, отравляющую атмосферу, которую создала в нашей семье вторая жена.
*
*
В последние годы наша совместная жизнь с Тамарой окончательно превратилась в формальность. Мы жили в одном большом дачном доме, но фактически — в абсолютно разных его частях. Разные комнаты, разные этажи, разные миры. Мы могли неделями не разговаривать, передвигаясь по дому как тени. Я уходил в свой кабинет, смотрел на заснеженные сосны и думал: ты обожаем миллионами, а в собственном доме находишься в глухой изоляции.
Единственный свет и неисполненная воля
Единственным настоящим светлым пятном в этом мраке оставалась моя дочь Анна. Анечка стала моей главной опорой, моим личным менеджером, защитником и единственной живой связью с внешним миром, от которого я так стремительно закрывался. Я безумно любил её и доверял ей во всем.
*
В июне 2005 года, ровно через три года после свадьбы Анечки, у меня появились внуки — близнецы, Славка и Гошка. Слава выскочил на несколько минут раньше, да и ростом вышел крупнее. Мальчишки оказались двуяйцевыми: совершенно разные не только внешне, но и по характеру. Славка — спокойный, крепыш, а Гошка — шустрый такой, смышленый хитрован.
Я к тому моменту уже был совсем стариком, но когда встал вопрос, кто поедет в роддом, я никого не подпустил. Сам сел за руль и лично забрал их домой! Представляете картину? Актер, который полжизни играл аристократов и шпионов, на старости лет превратился в персонального «таксиста» для двух крошечных конвертов. Жизнь — невероятно забавная штука.
Помню, когда подошло время крестить пацанов, я сначала категорически отказался ехать. Сказал домашним: «Это праздник мальчиков, не мой. Не дай бог, люди узнают, начнут глазеть, переключат всё внимание на меня, а я этого не хочу». Все-таки скромность во мне всегда побеждала. Но в последний момент сердцем не выдержал и все равно приехал на крестины — тихонько, на цыпочках, совершенно анонимно проскользнул в храм, чтобы просто постоять в сторонке и помолиться за них.
Самые счастливые дни на склоне лет мы провели на моей любимой даче. Как же я любил копаться там в земле, выращивать цветы! Дочь с мальчишками часто приходила ко мне в гости. Мы со Славкой и Гошкой ходили на речку ловить рыбу, а потом прямо там, на свежем воздухе, вместе варили настоящую уху. А по вечерам я укладывал их спать и тихонько рассказывал им перед сном сказки. В эти моменты я наконец-то чувствовал себя дедушкой — и абсолютно счастливым человеком.
*
*
И всё же, даже дочь не смогла — или под давлением матери не захотела — исполнить мою самую последнюю, самую главную просьбу.
Я чувствовал уход и просил близких лишь об одном: не надо пафоса, пышных речей и помпы. Я просил похоронить меня скромно, на Кунцевском кладбище, там, где лежит мой несчастный сын Володя. Я хотел хотя бы после смерти лечь рядом с ним, обнять его и попросить прощения за всё, что не сделал при жизни. Без отпеваний, без государственного пафоса.
Но семья решила иначе. Престижное Новодевичье кладбище, грандиозная и пышная церемония прощания в Храме Христа Спасителя, сотни вспышек камер… Говорят, даже после моей смерти патологическая ревность Тамары победила — она категорически не захотела, чтобы я даже в земле «лежал» рядом с сыном Мордюковой.
После моего ухода в 2009 году Тамара совсем сдала. Одиночество, тяжелая депрессия, вредные привычки быстро подкосили её, приведя в специализированную клинику. Она пережила меня всего на пять лет, перед самым концом признаваясь близким, что с моим уходом её собственная жизнь полностью потеряла хоть какой-то смысл.
Вот такая получилась история. Смотрю я иногда на свои старые фотографии в образе Болконского — какой красавец, какой статный мужчина! Истинный аристократ духа, как любили писать газеты. А внутри — разруха и вечная тишина. Правда говорят народные мудрецы: не родись красивым, а родись счастливым. Красота и слава не защищают от одиночества. Они лишь делают его более заметным для окружающих.
