— А ну подвинься. Я сказала, подвинься, ты что, глухая? Или жир уши заложил?
Галина Петровна не просто вошла на кухню — она вторглась в неё, как тяжелая осадная техника, сметая на своем пути уют, тишину и запах свежего укропа. Она грубо, бедром, оттеснила Марину от столешницы, едва не прижав невестку к горячей духовке. В руках у свекрови были два огромных, лоснящихся от конденсата пакета, из которых торчали куски сырого мяса, пучки вялой петрушки и банка с чем-то мутно-белым, похожим на топлёный жир.
— Галина Петровна, я же просила не приходить без звонка, — процедила Марина, стараясь удержать в руках нож, которым только что шинковала зелень. — Мы не голодаем. У нас есть еда.
— Еда? — Свекровь с грохотом опустила пакеты прямо на чистую, вытертую минуту назад клеенку. — Вот это ты называешь едой?
Она брезгливо ткнула толстым, с обгрызенным ногтем пальцем в сторону кастрюли, где тихо томился куриный бульон. Пар от него поднимался легкий, ароматный, прозрачный. Марина потратила два часа, чтобы снять пену, чтобы бульон получился золотистым, как слеза, добавила туда домашнюю лапшу, которую раскатывала сама.
— Это куриный суп с лапшой, — твердо ответила Марина, чувствуя, как внутри, в солнечном сплетении, начинает скручиваться тугой, горячий узел. — Сергей просил чего-то легкого. У него желудок болел после вчерашних шашлыков.
— Легкого? — Галина Петровна фыркнула так, словно Марина предложила кормить мужа опилками. — Мужику сила нужна! Мужик пашет как вол, деньги в дом носит, ипотеку твою гасит, а ты ему водичку крашеную подсовываешь? Желудок у него болит от того, что там переваривать нечего! Пустота там урчит, вот и болит!
Свекровь, не моя рук, полезла в пакет, вытащила оттуда кусок свинины с толстым слоем сала. Шмякнула его на разделочную доску, сдвинув в сторону аккуратную горку нарезанного Мариной лука. Лук посыпался на пол, но Галина Петровна даже не посмотрела вниз. Она действовала уверенно, по-хозяйски, с той наглой безапелляционностью, которая свойственна людям, считающим, что деньги дают право на хамство.
— Я сейчас борщ поставлю. Настоящий. На мозговой кости, со шкварками. Чтоб ложка стояла! А эту дрянь… — Она схватила поварешку, которой Марина минуту назад помешивала бульон, зачерпнула жидкость и демонстративно, с громким хлюпаньем, попробовала.
Лицо свекрови скривилось, будто она хлебнула уксуса.
— Тьфу! Преснятина! Ни соли, ни навара. Ты что, экономишь на моем сыне? Себе, небось, на тряпки откладываешь, а мужика на диете держишь?
— Не смейте трогать мою кастрюлю, — голос Марины стал ниже. Она шагнула к плите, пытаясь перехватить инициативу, но Галина Петровна выставила вперед локоть, массивный и твердый, как шлагбаум.
— Не сметь? Мне? В квартире, за которую платит мой сын? — Свекровь развернулась всем корпусом, и ее лицо налилось темной, свекольной краской. — Ты тут никто, девочка. Ты — приложение к стиральной машине. И раз уж ты со своими обязанностями не справляешься, я буду их выполнять.
Галина Петровна схватилась за ручки кастрюли. Марина вцепилась в одну из них. Горячий металл обжег пальцы, но она не отпустила. Бульон плеснул через край, шипя на конфорке, запах гари мгновенно смешался с ароматом курицы.
— Отпустите! — рявкнула Марина. — Это наш ужин!
— Это помои! — заорала в ответ Галина Петровна, и в её глазах вспыхнул тот самый безумный огонек, который появляется у людей, упивающихся своей властью. Она дернула кастрюлю на себя с такой силой, что Марина, поскользнувшись на рассыпанном луке, едва не упала.
Свекровь воспользовалась моментом. Она перехватила кастрюлю обеими руками и потащила её к раковине. Марина бросилась за ней, хватая Галину Петровну за рукав старого, пахнущего нафталином кардигана.
— Отойди от плиты, криворукая! Ты же травишь моего сына этой бурдой! Я сама сварю ему нормальный борщ, а ты иди полы перемой, хоть какая-то польза будет! И не смей мне возражать в моем, по сути, доме, раз мой сын за всё платит!
Желтая, горячая лапша, любовно нарезанная морковь, куски куриного филе — всё это с булькающим, чавкающим звуком полилось в сливное отверстие. Пар ударил в лицо Галине Петровне, но она лишь торжествующе скалилась, глядя, как плоды двухчасового труда исчезают в канализации.
— Вот так! Вот там этому место! — приговаривала она, тряся кастрюлей, чтобы вытряхнуть прилипшие ко дну макаронины. — Пусть крысы жрут, им всё равно! А Сереженька придет, я ему жареной картошечки на сале пока сделаю, пока бульон варится…
Марина стояла, опустив руки. Она смотрела на пустую, грязную раковину, где в сливе застряли остатки зелени. В ушах звенело. Это был не звон тишины, а гул крови, ударившей в голову. Унижение было физическим, липким, оно обволакивало кожу, как тот самый жир, который притащила свекровь.
Галина Петровна, довольная собой, швырнула пустую кастрюлю на мокрый стол, забрызгав стены жирными каплями, и повернулась к невестке спиной, чтобы начать разделывать свое мясо. Она что-то напевала под нос, полностью игнорируя присутствие хозяйки кухни.
Марина медленно подняла взгляд. Её рука сама собой нащупала на столе тяжелую, чугунную крышку от той самой кастрюли.
— Вы… — прошептала Марина.
— Что «я»? — не оборачиваясь, бросила свекровь, с хрустом вонзая нож в свиную мякоть. — Салфетку возьми, сопли вытри. И лук собери, раз уж рассыпала.
Это стало последней каплей. Марина схватила пустую кастрюлю, которая еще хранила тепло уничтоженного ужина, и с размаху, не жалея ни эмали, ни напольной плитки, швырнула её на пол.
Грохот был такой, словно рухнул потолок. Кастрюля отскочила от пола, ударилась о ножку стола и с металлическим звоном завертелась волчком, сбивая по пути пакеты с продуктами Галины Петровны. Банка с топленым жиром, которую свекровь поставила на край стола, не удержалась, полетела вниз и разбилась. Белое месиво вперемешку с осколками стекла брызнуло на тапочки Галины Петровны.
Свекровь подпрыгнула и завизжала, выронив нож.
— Ты что, бешеная?! Ты что творишь?!
Марина стояла посреди кухни, тяжело дыша, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Её лицо было белым, как мел, а глаза горели сухой, злой решимостью.
— Вон, — выдохнула она. — Пошла вон отсюда вместе со своим салом.
— Что?! — Галина Петровна задохнулась от возмущения, наступая ногой в жирное месиво на полу. — Ты кого гонишь? Меня?! Мать?!
— Вон! — заорала Марина так, что на шее вздулись вены. Она схватила со столешницы первое, что попалось под руку — деревянную лопатку — и шагнула навстречу массивной фигуре свекрови.
— Ты на кого руку подняла, дрянь подзаборная? — прошипела Галина Петровна. Её лицо из багрового стало пятнистым, а массивное тело подалось вперед, игнорируя скользкий от жира и бульона пол. — Я тебя сейчас этой лопаткой так отхожу, что родная мать не узнает!
Она сделала выпад, пытаясь выхватить у Марины её жалкое оружие, но поскользнулась на куске свиного сала, который сама же и уронила минуту назад. Тяжелая рука свекрови, вместо того чтобы схватить лопатку, с глухим шлепком ударила Марину по плечу. Это было больно и обидно, словно удар мокрой тряпкой.
Марина не осталась в долгу. В ней что-то оборвалось окончательно — тот тонкий предохранитель воспитания, который годами сдерживал её реакции. Она резко ударила по руке свекрови ребром ладони, отбиваясь, как от назойливого насекомого. Галина Петровна взвыла и схватила со столешницы большой поварской нож, который лежал рядом с недорезанным мясом.
— Убью! — рявкнула она, вскидывая нож, скорее для острастки, чем для реального удара, но лезвие блеснуло опасно близко от лица Марины.
Реакция была мгновенной. Марина, движимая животным страхом и яростью, перехватила запястье свекрови. Кожа Галины Петровны была дряблой, но горячей и влажной. Марина с силой выкрутила ей руку. Нож звякнул о край раковины и упал на пол, чудом не задев ноги.
— Убирайтесь! — заорала Марина ей в лицо, брызгая слюной. — Вон из моей квартиры! Сейчас же!
— Ах, из твоей?! — Галина Петровна, тяжело дыша, картинно схватилась за грудь, закатывая глаза. — Сердце! Ты мне сердце остановила! Убийца! Сына моего без матери оставить хочешь?!
В этот момент в коридоре щелкнул замок. Звук поворачивающегося ключа прозвучал в накаленной атмосфере кухни как выстрел стартового пистолета.
Дверь распахнулась, и в прихожую вошел Сергей. Он был в расстегнутом пальто, уставший, с портфелем в руке. Он еще не видел погрома, но уже слышал визг матери и крики жены. Его лицо, мгновение назад выражавшее лишь желание ужинать и спать, мгновенно окаменело, превращаясь в маску брезгливого раздражения.
— Что здесь происходит? — его голос был тихим, но в этой тишине сквозила угроза, от которой обычно замолкали подчиненные в его офисе.
Он прошел на кухню, не разуваясь. Ботинки оставили грязные следы на ламинате коридора, а затем, с чавкающим звуком, вступили в лужу жира и бульона на кухне.
Сергей остановился, оглядывая поле битвы. Он увидел перевернутую кастрюлю, валяющуюся в углу, как подбитый танк. Увидел осколки банки, белые шматки жира, размазанные по полу, лук, втоптанный в плитку. И двух женщин, застывших в нелепых позах: его мать, прижимающую руки к груди с выражением мученицы на лице, и жену, растрепанную, с безумными глазами, всё еще сжимающую деревянную лопатку.
— Сереженька! — взвыла Галина Петровна, мгновенно переключая регистр с боевого на жалобный. Она рухнула на стул, едва не опрокинув его своей тяжестью. — Сережа, посмотри! Посмотри, что она творит! Я пришла… я принесла мяса… хотела борщика тебе, сыночек… А она! Она на меня с ножом кидалась! Она суп твой вылила! Сказала, что не будет готовить для тебя, что ты свинья и жрать должен помои!
Марина задохнулась от такой чудовищной лжи. Она открыла рот, чтобы возразить, чтобы объяснить, что это его мать вылила бульон, что это она устроила этот ад, но Сергей даже не посмотрел на неё.
Он медленно перевел взгляд с матери на грязный пол, на свои дорогие ботинки, испачканные в жиру. Его ноздри раздулись.
— Ты совсем страх потеряла? — спросил он, глядя сквозь Марину, словно она была пустым местом.
— Сережа, она вылила бульон! — крикнула Марина, чувствуя, как от отчаяния к горлу подступает ком. — Она пришла, начала командовать, выбросила наш ужин в раковину! Она меня толкала!
Сергей сделал шаг к ней. Резкий, быстрый, угрожающий. Он схватил Марину за плечо — жестко, больно, сжимая пальцы так, что она вскрикнула.
— Заткнись, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. В его зрачках не было ни любви, ни понимания, только холодная, расчетливая злоба хозяина, у которого взбунтовалась прислуга. — Ты смеешь открывать рот на мою мать? В моем доме?
Он с силой толкнул её. Марина отлетела назад, ударилась спиной о холодильник. Магнитики с их совместных поездок посыпались на пол дождем. Удар выбил из неё воздух, но еще больнее было осознание: он даже не спросил. Ему было всё равно.
— Ты посмотри на кухню! — заорал Сергей, и его лицо перекосило. — Я вкалываю по двенадцать часов! Я плачу за эту квартиру, за эти продукты, за твою одежду! Я прихожу домой, чтобы поесть и отдохнуть! А вместо этого я вижу свинарник! Ты уничтожила продукты! Ты разбила посуду! Ты довела мать до приступа!
— Она врет! — прохрипела Марина, потирая ушибленное плечо. — Она сама всё это сделала!
— Мама хотела как лучше! — рявкнул Сергей, наступая на неё, загоняя в угол между холодильником и подоконником. — Мама принесла мясо! Нормальное мясо, а не ту дрянь, которую ты покупаешь! Она хотела сварить мне борщ, потому что знает, что я люблю! А ты? Ты, неблагодарная дрянь, устроила истерику из-за того, что тебе указали на твое место?
Галина Петровна за его спиной перестала стонать и теперь наблюдала за сценой с мстительным удовлетворением, сложив руки на обширной груди.
— Она нож у меня выбила, Сережа, — подлила масла в огонь свекровь. — Прямо из рук. Чуть палец мне не отрубила. Сказала, что я тут никто. Что это её квартира.
Сергей побагровел. Он схватил Марину за подбородок, заставляя смотреть на него снизу вверх.
— Твоя квартира? — переспросил он тихо, и от этого шепота у Марины по спине пробежал холод. — Ты ничего не перепутала? Ты здесь только потому, что я тебе разрешил. Ты здесь живешь на всем готовом. Твоя здесь только пыль, которую ты ленишься вытирать.
Он отпустил её лицо, брезгливо вытер руку о штанину, словно коснулся чего-то заразного.
— Значит так, — отчеканил он, повернувшись к матери. — Мам, успокойся. Сядь, отдышись. Сейчас мы наведем порядок.
Затем он снова повернулся к Марине.
— А ты… Ты сейчас возьмешь тряпку. И вылижешь этот пол. Чтобы ни одного пятна не было. Потом соберешь всё это дерьмо, — он кивнул на осколки и мясо. — И выбросишь. А готовить с сегодняшнего дня будет мама. Ты к плите больше не подойдешь. Если тебе не нравится то, что готовит мать, можешь жрать в столовой. Или вообще не жрать. Мне плевать. Но чтобы я больше не слышал твоих воплей. Ты поняла меня?
Марина стояла, прижавшись спиной к холодному металлу холодильника. Внутри у неё всё вымерло. Не было больше ни обиды, ни злости, только гулкая, звенящая пустота. Она смотрела на мужчину, с которым прожила три года, и не узнавала его. Это был не муж. Это был надсмотрщик.
— Я не буду этого делать, — сказала она тихо.
— Что? — Сергей удивленно вскинул брови, словно говорящая мебель вдруг подала голос. — Ты не поняла? Я сказал: мыть пол. Живо!
Он замахнулся, словно собираясь дать ей пощечину, но остановил руку в сантиметре от её лица, наслаждаясь её невольным вздрагиванием.
— Марш за тряпкой, я сказал! Хоть какая-то польза от тебя будет, раз готовить не умеешь и старших не уважаешь.
Марина медленно опустила руку, в которой всё еще сжимала деревянную лопатку. Она посмотрела на неё, потом на мужа, потом на торжествующую свекровь. Она поняла, что любой спор сейчас бесполезен. Здесь не было диалога. Здесь был суд, где приговор вынесли еще до начала заседания.
Она молча разжала пальцы. Лопатка упала на пол с сухим стуком.
Сергей удовлетворенно хмыкнул, приняв падение лопатки за знак покорности. Для него это был привычный алгоритм: надавить, сломать, заставить подчиниться. В его мире, построенном на карьерной лестнице и кредитных картах, не существовало компромиссов, только вертикаль власти. И сейчас, стоя посреди разгромленной кухни, он чувствовал себя на вершине этой вертикали.
— Вот так бы сразу, — бросил он, переступая через лужу бульона и направляясь к единственному чистому стулу. — Тряпку в зубы и вперед. Пока я ем, чтоб здесь блестело. И смотри мне, без разводов. Я проверю.
Галина Петровна, мгновенно исцелившись от сердечного приступа, завозилась у стола. Её полные руки замелькали с удивительной сноровкой. Она сдвинула в сторону осколки разбитой банки, даже не порезавшись, и начала распаковывать свои контейнеры. Пластиковые крышки с треском отлетали в сторону.
— Садись, сынок, садись, мой хороший, — заворковала она, и её голос сочился медом, резко контрастируя с тем ядом, который она только что выплескивала на невестку. — Ты устал, на работе нервы мотают, а тут еще дома такое… Ничего, мать накормит. Мать не бросит.
На стол шлепнулся контейнер с серыми, жирными котлетами, от которых пахло пережаренным луком и старым маслом. Следом появилась банка с квашеной капустой и лоток с холодным картофельным пюре, слипшимся в один монолитный ком.
— Вот, поешь нормальной еды, — приговаривала свекровь, суетливо ища вилку в ящике стола, который она открыла без спроса, как свой собственный. — А то отощал совсем на её супчиках. Мужику мясо нужно, а не вода.
Сергей сел, расставив ноги, и расслабил узел галстука. Он даже не смотрел на Марину. Для него она превратилась в функцию, в неисправный бытовой прибор, который нужно пнуть, чтобы он снова заработал. Он взял протянутую матерью вилку и с жадностью вонзил её в холодную котлету.
— М-м-м, — промычал он с набитым ртом, демонстративно громко чавкая. — Вот это я понимаю. Вкусно, мам. Как в детстве.
Марина стояла неподвижно, прижавшись спиной к холодильнику. Холод металла проникал сквозь тонкую домашнюю футболку, но ей не было холодно. Её била мелкая, противная дрожь, но не от страха, а от омерзения. Она смотрела на этих двоих и словно видела их впервые.
Вот её муж — человек, с которым она засыпала в одной постели, чьи рубашки гладила, чьи проблемы выслушивала по вечерам. Сейчас он сидел посреди свинарника, устроенного его матерью, жевал холодную котлету и наслаждался унижением жены. Его лицо лоснилось от самодовольства. Он чувствовал себя барином, наказывающим нерадивую девку.
А вот свекровь — женщина, которая требовала уважения к своим сединам, но вела себя как базарная хабалка, торжествующая на руинах чужой семьи. Она суетилась вокруг сына, подкладывая ему лучшие куски, и время от времени бросала на Марину быстрые, колючие взгляды, полные злорадства. «Видишь? — говорили эти глазки-бусинки. — Я победила. Он мой. А ты — никто».
— Чего застыла? — Сергей проглотил кусок и, не оборачиваясь, махнул вилкой в сторону раковины. — Я, по-моему, ясно выразился. Пол сам себя не помоет. Или тебе особое приглашение нужно?
Марина медленно перевела взгляд на свои руки. На пальцах всё еще ощущалась жирная пленка от прикосновений к грязной посуде, которую швыряла свекровь. Она посмотрела на свой фартук — бежевый, с вышитыми лавандовыми веточками. Она купила его месяц назад, радуясь, как он подходит к интерьеру кухни. Теперь на нем расплывалось огромное бурое пятно от пролитого свекровью жира.
— Ты оглохла? — голос Сергея стал жестче. Он повернулся к ней всем корпусом, и стул под ним жалобно скрипнул. — Я сказал: мыть. Сейчас же. И не вздумай строить из себя обиженную. Ты живешь в моей квартире, ешь за мой счет, одеваешься на мои деньги. Твоя зарплата — это так, на булавки. Так что будь добра отрабатывать свое содержание. Не умеешь готовить — будешь драить унитазы. Это твой потолок.
— Да, Мариночка, не упрямься, — поддакнула Галина Петровна, отправляя в рот ложку капусты. — Сережа прав. Женщина должна знать свое место. Смирение украшает. Вот помоешь всё, прощения попросишь, может, мы тебя и простим.
В голове у Марины что-то щелкнуло. Тихо, но отчетливо. Словно перегорела последняя лампочка в темном коридоре, и наступила абсолютная, звенящая ясность. В этой ясности не было места надежде, диалогу или попыткам что-то объяснить. В этой ясности было только одно понимание: это конец. Не ссора, не кризис, а финал. Точка невозврата пройдена.
Она медленно завела руки за спину. Пальцы нащупали узел завязок фартука. Ткань натянулась и поддалась. Узел развязался.
— Ты что, язык проглотила? — Сергей начал терять терпение. Ему нужна была реакция: слезы, мольбы, суетливое ползанье с тряпкой. Её молчание раздражало его, оно нарушало сценарий его триумфа. — Я с кем разговариваю? С мебелью?
Марина сняла фартук через голову. Он был тяжелым от грязи и въевшегося запаха чужой, ненавистной еды. Она скомкала его в руках, чувствуя грубую фактуру ткани.
— Я не буду мыть пол, Сергей, — сказала она. Её голос прозвучал удивительно спокойно, ровно, без единой истерической нотки. Это был голос постороннего человека.
Сергей поперхнулся чаем. Он с грохотом поставил кружку на стол, расплескав бурую жидкость на клеенку.
— Что ты сказала? — прошипел он, поднимаясь со стула. Его лицо налилось кровью. — Ты, кажется, забыла, кто ты здесь такая? Ты — приживалка! Ты никто! И ты будешь делать то, что я скажу, или вылетишь отсюда с голой задницей!
— Ой, Сереженька, не нервничай, тебе вредно! — запричитала Галина Петровна, но в её глазах горел азарт. Она жаждала расправы.
Сергей сделал шаг к жене, нависая над ней всей своей массой.
— Тряпку. Взяла. Быстро.
Марина посмотрела ему прямо в глаза. В этот момент она не видела в нем ни грамма мужской силы, только раздутое эго и мелочную злобу.
— Нет, — ответила она.
И прежде чем он успел открыть рот для очередного потока оскорблений, она резко размахнулась и со всей силы швырнула скомканный грязный фартук ему в лицо.
Тряпка с глухим, влажным звуком врезалась в физиономию Сергея, залепив ему глаза и рот, оставив жирный след на щеке и дорогой рубашке. Он опешил. Он замер, не веря в происходящее, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Фартук медленно сполз с его лица и упал к его ногам, прямо в лужу с бульоном.
На кухне повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжелым сопением Галины Петровны, которая застыла с вилкой у рта, вытаращив глаза.
— Ты… — прохрипел Сергей, медленно вытирая лицо ладонью.
— Я увольняюсь, — отчеканила Марина. — С должности твоей служанки, с должности жены и с должности терпилы. Жри свои котлеты с мамой. Вы друг друга стоите.
Она развернулась на пятках, хрустнув осколком стекла под домашним тапком, и быстрым шагом вышла из кухни, оставив позади запах прогорклого жира и двух людей, которые вдруг стали ей абсолютно чужими.
— Стоять! Я сказал — стоять!
Сергей влетел в спальню следом за ней, пнув дверь так, что та ударилась о стену и оставила вмятину на свежих обоях. Его лицо, перепачканное жиром, напоминало маску злого клоуна, но глаза были совершенно трезвыми и холодными. Он не собирался её останавливать из любви. Он пришел провести инвентаризацию своего имущества.
Марина уже вытащила из шкафа спортивную сумку — старую, с которой ходила в зал, а не тот дорогой кожаный чемодан, который они покупали для отпуска в Турции. Она сгребала с полок белье, футболки, джинсы — всё подряд, не складывая, комкая вещи в бесформенную кучу. Ей было плевать на помятость. Ей нужно было просто исчезнуть.
— Куда собралась? — Сергей шагнул к ней и с силой наступил ногой на край сумки, блокируя сборы. — Думаешь, устроила цирк и гордо уйдешь в закат? А ну выкладывай!
— Убери ногу, — глухо сказала Марина, не поднимая головы. Она продолжала запихивать носки в боковой карман.
— Я сказал: выкладывай! — заорал он, хватая её за руку и дергая на себя. — Ты в этой квартире ничего своего не имеешь! Вон то пальто — я покупал. Сапоги эти — на мою премию. Телефон, который у тебя в кармане — кредит за него кто платил? Я! Ты отсюда выйдешь в том, в чем пришла три года назад. В китайских тряпках и с голой жопой!
Марина замерла. Она посмотрела на висевшее на плечиках бежевое кашемировое пальто — её гордость, подарок на прошлый день рождения. Сергей тогда неделю напоминал ей, сколько оно стоило, каждый раз, когда она его надевала.
Она молча сняла пальто с вешалки. Сергей самодовольно ухмыльнулся, ожидая, что она начнет плакать и просить оставить вещь. Но Марина швырнула дорогой кашемир на пол, прямо под ноги мужу.
— Подавись, — сказала она.
Следом полетели зимние сапоги. Коробка с феном. Планшет. Она вытряхивала из сумки всё, что могло вызвать хоть малейший спор. Движения были резкими, сухими, механическими.
— Мне от тебя ничего не надо, — проговорила она, застегивая молнию на полупустой сумке. В ней остались только старые джинсы, пара свитеров и смена белья. — Оставь себе всё. Пальто, сапоги, мебель, свою мамочку. Носите на здоровье.
Она дернула сумку на себя, вырывая её из-под ноги Сергея. Он пошатнулся, но не от толчка, а от неожиданности. Её ледяное спокойствие пугало его больше, чем истерика. Он привык видеть страх, зависимость, желание угодить. А сейчас перед ним была чужая женщина, которой было глубоко наплевать на его деньги. Это било по самолюбию сильнее пощечины.
— Ну и вали! — крикнул он ей в спину, когда она двинулась к выходу. — Вали! Приползешь через неделю! Жрать захочешь — приползешь! Кому ты нужна, нищебродка, в тридцать лет?
Марина вышла в коридор. Ей оставалось пройти всего три метра до спасительной входной двери. Но путь лежал мимо кухни.
Там, в дверном проеме, стояла Галина Петровна. Она уже успела вытереть руки и теперь дожевывала кусок хлеба, наблюдая за изгнанием невестки с видом победительницы на рыцарском турнире.
— Что, наигралась в хозяйку? — ехидно бросила свекровь, преграждая путь своим мощным телом. — Беги, беги. Найди себе дурака, который будет твои помои хлебать. А мы с Сереженькой заживем. Я ему нормальную жену найду. Хозяйственную. А не такую фифу.
Марина остановилась. Она уже обулась, накинула свою старую куртку и взялась за ручку двери. Но слова свекрови, этот торжествующий чавкающий звук, заставили её замереть.
Она медленно повернула голову. Взгляд её упал на кухонный стол, где среди хаоса, устроенного Галиной Петровной, стояли открытые контейнеры с «правильной» едой — котлетами и пюре, которые Сергей так нахваливал пять минут назад.
Марина отпустила дверную ручку.
— Заживете, говорите? — тихо переспросила она.
Она сделала два быстрых шага в кухню. Галина Петровна не успела даже охнуть. Марина подошла к столу и одним широким, размашистым движением руки смахнула всё содержимое столешницы на пол.
Пластиковые контейнеры полетели вниз, раскрываясь в полете. Серые котлеты, слипшееся пюре, квашеная капуста — всё это шлепнулось в ту же самую грязную, жирную лужу из сырого мяса, бульона и осколков, которая уже покрывала пол. Брызги жира разлетелись веером, попав на чистые брюки вошедшего следом Сергея.
— Вот теперь — приятного аппетита, — отчетливо произнесла Марина.
Она перешагнула через кучу еды, не глядя на застывших в шоке родственников, вышла в коридор, открыла дверь и вышла на лестничную клетку.
Замок щелкнул. Один оборот. Второй. Сухой, металлический звук, отрезающий прошлое.
В квартире повисла тишина. Тяжелая, вонючая тишина, пропитанная запахом кислой капусты и сырой свинины.
Сергей стоял посреди кухни, глядя на свои испорченные брюки, на гору месива под ногами, на перевернутую мебель. Весь его уют, весь его налаженный быт, которым он так кичился, был уничтожен за полчаса. Он был голоден, зол и унижен. И виновата в этом была не ушедшая жена.
Он медленно поднял глаза на мать. Галина Петровна стояла, прижав руки к щекам, и растерянно хлопала глазами.
— Ой, Сереженька… — начала она, пытаясь изобразить сочувствие. — Ну ничего, сынок. Ну и пусть идет. Психопатка. Мы сейчас всё уберем… Я сейчас…
Она дернулась, чтобы поднять с пола котлету, но поскользнулась на пюре и грузно осела на стул, едва не сломав его.
— Уберем? — тихо спросил Сергей. Его голос дрожал от сдерживаемого бешенства. — Ты уберешь?
— Ну конечно, я… Я всё сделаю… — забормотала свекровь, чувствуя, как меняется атмосфера в комнате.
— Пошла вон, — сказал Сергей.
— Что? — Галина Петровна замерла. — Сынок, ты что? Это же я, мама… Я же как лучше хотела…
— Как лучше?! — заорал Сергей так, что на шее вздулись вены. Он схватил со стола пустой пластиковый контейнер и швырнул его в стену рядом с головой матери. Пластик треснул с сухим звуком. — Ты пришла в мой дом! Ты устроила здесь свинарник! Ты выжила мою жену, которая, черт возьми, мыла здесь полы и готовила мне жрать! Кто теперь будет это делать? Ты?!
— Сережа! Как ты смеешь?! Я мать! Я тебя родила! — взвизгнула Галина Петровна, переходя в привычное наступление. — Ты променял мать на эту девку?!
— Да заткнись ты уже! — рявкнул Сергей, пиная ногой кусок свинины, который отлетел и шлепнулся о ножку стула матери. — Убирайся! Собирай свои судки, свои вонючие тряпки и вали к себе домой! Чтобы духу твоего здесь не было!
— Ах так?! — Галина Петровна тяжело поднялась, её лицо побагровело. — Я для него старалась! Я последние деньги на мясо потратила! А он меня гонит?! Будь ты проклят со своей квартирой! Ноги моей здесь больше не будет!
Она начала судорожно хватать свои пакеты, пачкаясь в жиру, наступая на остатки еды.
— Вон! — орал Сергей, не слушая её причитаний. — Вон отсюда!
Через минуту входная дверь снова хлопнула. Галина Петровна вылетела на лестницу, проклиная сына и невестку.
Сергей остался один. Он стоял посреди разгромленной кухни, по щиколотку в жирной, холодной жиже, состоящей из маминой заботы и жениного супа. Его дорогой костюм был испорчен. Желудок сводило от голода. В квартире стоял невыносимый запах помойки.
Он опустился на стул, закрыл лицо руками и глухо, зло зарычал, понимая, что сегодня ему предстоит провести вечер с тряпкой в руках, отмывая последствия собственной «победы». Побеждать было некого. Он остался королем на куче гниющих отбросов…
