Татьяна Лиознова лишь плотнее сжала губы. — Посмотри на себя, Таня — негромко произнес Гомиашвили, кивнув на тяжелые коробки с пленкой, которые она бережно держала в руках. — Какая ирония.
Я везу любимую дочку, живого человека. А ты — свои железные банки. Ты променяла живое тепло на холодный металл.
Эти слова ударили сильнее, чем любой разгромный отзыв цензоров или холодное молчание чиновников Госкино.
В тесном салоне самолета, под мерный гул двигателей, некогда любимый мужчина решил свести старые счеты. Арчил Гомиашвили — ее Остап Бендер, ее несостоявшийся Штирлиц — смотрел на нее свысока.
Он уже давно не был тем страстным грузинским красавцем, который заваливал её охапками цветов и обещал весь мир к ногам. Теперь он был успешным, семейным и очень жестоким.
Давайте разберемся, как «железная леди» советского кино оказалась в этом зазеркалье одиночества и почему работа стала для нее единственной настоящей любовью, которая никогда не предавала.
Маленькая Кармен
Все началось в суровом сорок третьем году. Девятнадцатилетняя Таня, худенькая, ростом всего полтора метра, пришла покорять ВГИК. Когда она стояла перед комиссией, великий Сергей Герасимов лишь скептически качал головой.
Милая девушка, режиссура — это не женское дело — говорил он ей вполголоса. — Здесь нужен характер, воля, умение ломать и строить. А вы выглядите как ребенок. У вас же совсем нет жизненного багажа.
После первого семестра Лиознову решили отчислить за профнепригодность. Но они не знали, что внутри этой хрупкой девочки живет стальной стержень. Татьяна не ушла. Она ворвалась в кабинет к Герасимову и потребовала шанса.
— Вы не можете меня выгнать, пока не увидите мой танец — заявила она будущему мастеру.
Она поставила номер Кармен. Это было так дерзко, так профессионально и наполнено такой недетской страстью, что комиссия замерла. Вопрос об отчислении был снят.
Три тополя на Плющихе
Она ворвалась в высшую лигу с фильмом «Три тополя на Плющихе». Лиознова заставила Олега Ефремова и Татьяну Доронину играть так, что зрители задыхались от нежности. На площадке она была беспощадна.
— Татьяна Михайловна, мы уже сделали десять дублей — устало говорил Ефремов. — Что вы еще хотите от этой сцены в такси?
— Я хочу, чтобы вы замолчали так, чтобы вся страна услышала вашу боль — отрезала она.
Она добилась своего. Фильм стал культовым. Но Лиознова уже смотрела дальше. Ей нужен был масштаб, ей нужна была история, которая перевернет всё. И она нашла её в романе Юлиана Семенова.
Штирлиц против Остапа
Работа над сериалом о Штирлице стала для Лиозновой личной войной. Она спорила с Семеновым до хрипоты.
— Юлиан, твои диалоги слишком сухие для экрана — бросала она автору в лицо. — Я буду их переписывать.
— Ты уничтожаешь мой замысел — возмущался писатель.
— Я создаю кино, которое будут смотреть, — отвечала она.
В разгар подготовки к съемкам в её жизни появился Арчил Гомиашвили. Блестящий, пахнущий дорогим парфюмом, он был королем жизни. Его Остап Бендер был на вершине славы.
Он жил в роскоши, водил шикарную машину и умел ухаживать так, что даже «железная леди» оттаяла. Татьяна расцвела. Она впервые позволила себе быть слабой. Но Арчил хотел большего, чем просто её любовь. Он хотел роль.
— Таня, я должен сыграть Исаева — убеждал он её тихими вечерами. — Я чувствую этого героя. Я сделаю его живым.
Лиознова посмотрела на него и не смогла сдержать смех. Этот смех стал началом конца их романа.
— Арчил, ты прекрасный актер, но ты — Остап Бендер — откровенно сказала она. — Как ты себе представляешь грузина в роли немецкого аристократа?
Арчил вспыхнул. Для него это было личное оскорбление. Чтобы доказать свою правоту, он устроил заговор. Вместе с Юлианом Семеновым они организовали банкет в ресторане «Арагви».
Столы ломились от угощений. В разгар вечера Семенов встал и заявил, что видит Штирлицем только Гомиашвили.
Лиознова поняла всё. Она увидела не любовь, а расчет. Она встала из-за стола, не закончив ужин.
— Я не торгую ролями, даже если на кону мои чувства — сказала она Арчилу перед уходом.
Она выбрала Вячеслава Тихонова. А Гомиашвили не смог простить ей этого выбора. Он ушел, оставив в её сердце глубокую рану, которую она предпочла залить работой.
Слезы Муравьевой
Она продолжала снимать так, словно каждый фильм был последним. Когда пришло время «Карнавала», Лиознова снова проявила свой деспотичный характер.
Ирина Муравьева была уверена, что сама исполнит все песни. Но режиссер была непреклонна.
— Ира, ты актриса, а мне нужен вокал мирового уровня — говорила она Муравьевой в студии звукозаписи. — Петь будет Жанна Рождественская.
— Но это же несправедливо — плакала Ирина. — Я хочу прожить эту роль до конца.
— В моем фильме справедливо только одно — качество результата — отрезала Лиознова.
Муравьева обиделась на долгие годы. Лиознова знала об этом, но не меняла своих решений.
Приемная дочь
Единственным человеком, который принимал её со всеми шипами и колючками, была мама. Только ей Татьяна Михайловна могла пожаловаться на усталость. Мама бережно хранила каждую газетную вырезку о успехах дочери. Когда мамы не стало, Лиознова заперлась в своей квартире.
Своих детей у неё не было. Но жизнь подарила ей Людмилу, дочь летчика Василия Колошенко. Лиознова стала для нее настоящей матерью.
— Ты моя единственная доченька — говорила она Людмиле, когда та ухаживала за ней в старости.
— А ты моя самая лучшая мамулечка — отвечала Людмила.
В последние годы жизни Татьяна Михайловна тяжело болела. У нее отнимались ноги, она почти не выходила из дома. Денег не хватало. Чтобы оплатить операции и лекарства, великому режиссеру пришлось продать свою квартиру.
Она жила скромно, почти в забвении. Но в памяти людей она оставалась той самой «железной леди», создавшей мир, в котором Штирлиц вечно идет к своей машине под звуки музыки Таривердиева.
И вот мы снова возвращаемся в тот салон самолета. Слова Гомиашвили про коробки с пленкой. Жалела ли она тогда, глядя на Арчила с его дочкой? Наверняка жалела.
Женское сердце не может не болеть, когда видит то, чего оно лишилось. Она могла бы быть женой, матерью, могла бы встречать старость за шумным семейным столом.
Но тогда не было бы того самого взгляда Тихонова. Не было бы пронзительного молчания в кафе «Элефант».
Интересно, если бы она могла вернуться назад, в ту ночь после банкета в «Арагви», изменила бы она свое решение? Сказала бы она Арчилу «да», согласившись на его условия. Наверное, нет.
Лиознова была из той породы людей, которые не умеют предавать свою правду. Она была создателем миров, а творцы часто одиноки.
Коробки с пленкой в итоге оказались сильнее времени. Гомиашвили остался в памяти как яркий актер одной роли, а Лиознова осталась как великая стихия, изменившая советское кино.
Но за этим величием всегда будет стоять образ маленькой женщины в самолете, которая молча прижимает к себе тяжелые коробки, зная, что в них заключена вся ее жизнь.
