Квартира пахла свежей краской и чужой жизнью. Катя стояла посреди небольшой кухни и смотрела на облезлые табуретки, на клеёнку в мелкий цветочек, на холодильник с пожелтевшими магнитиками из давно закрытых санаториев — и думала, что всё это теперь её дом. Пусть съёмный, пусть чужой до последней трещины на потолке, но её.
Антон притащил последнюю коробку, поставил у порога, обнял её сзади и ткнулся носом в висок.
— Ну что, хозяйка? Нравится?
— Нравится, — сказала она, и это была правда.
Они съехались сразу после росписи. Без пышной свадьбы — просто расписались, накрыли стол для родителей и ближайших друзей, а на следующий день уже тащили коробки в эту двушку на третьем этаже хрущёвки в тихом районе. Мать Антона, Нина Васильевна, помогала грузить вещи в машину. Катя тогда ещё думала: какая энергичная женщина, какая хорошая. Всё-то она успевает, всё-то у неё в руках спорится.
Она ещё не знала, чем эта энергия обернётся.
Нина Васильевна появилась на следующее утро.
Катя только встала, ходила по квартире в пижаме, пила кофе, смотрела в окно на мокрые тополя — и наслаждалась тем редким утренним состоянием, когда голова ещё пустая и тихая, и весь мир кажется добрым и неторопливым. Антон ещё спал.
Звонок в дверь резанул эту тишину ровно посередине.
На пороге стояла свекровь с двумя тяжёлыми сумками и выражением деятельной озабоченности на лице.
— Катенька, я привезла кое-что! Не стой, пропусти, у меня руки заняты.
Катя посторонилась. Нина Васильевна прошла на кухню, поставила сумки на стол, начала доставать содержимое, одновременно осматриваясь с видом прораба, принимающего объект.
— Вот, привезла вам посуду. У меня на даче стояла, хорошая, советская ещё, толстостенная. Не то что нынешний Китай. — Она выставила на стол стопку тарелок с синим орнаментом по краю. — И кастрюли. Эмалированные. Антоша мой на эмалированных вырос.
— Нина Васильевна, у нас есть посуда, — осторожно сказала Катя.
— Ваша посуда — это что? — Свекровь кивнула на коробку в углу, из которой торчала ручка ковшика. — Я видела, когда грузили. Тонкостенное всё, гореть будет.
Спорить было бесполезно. Катя выпила кофе молча, глядя, как свекровь деловито расставляет принесённое по полкам.
Потом Нина Васильевна прошлась по комнатам, потрогала хозяйский диван, поморщилась.
— Вот это безобразие надо менять. Нельзя молодым людям на такой рухляди жить. Я поговорю с хозяйкой.
— С хозяйкой не надо ни о чём говорить, — сказала Катя. — Это её мебель, мы сняли вместе с мебелью.
— Да что ты, Катенька. Хозяйка небось рада будет, если ей эту рухлядь вывезут. Сэкономит на утилизации.
Катя пошла будить Антона.
Антон выслушал её с добродушным зевком.
— Катюш, она помочь хочет. Ну привезла посуду, и что? Не нравится — потом уберём.
— Она сама расставила. По своему усмотрению.
— Ну и пусть. Что тебе, жалко места на полке?
Катя смотрела на мужа и чувствовала, как внутри что-то закипает — не злость ещё, нет, просто лёгкая тревога. Предчувствие.
— Антон, это наша квартира. Наш дом. Я хочу сама решать, где что стоит.
— Катюш, — он улыбнулся и поцеловал её в лоб, — не делай из мухи слона. Мама просто хочет помочь нам обустроиться.
Она промолчала.
Нина Васильевна приходила через день. Иногда — каждый день. Она приносила что-нибудь новое: то гель для мытья посуды, который сама всегда использовала, то стиральный порошок — не тот, что купила Катя, а «нормальный, проверенный». Катин порошок она убрала под раковину.
— Нина Васильевна, зачем вы убрали мой порошок?
— Катенька, от него аллергия. У Антоши в детстве была аллергия на дешёвые порошки.
— Это не дешёвый порошок. Это хороший порошок.
— Хороший — это вот этот. — Свекровь показала на свою пачку. — Я им всю жизнь стираю.
В ванной появились чужие тюбики, чужие мочалки. На кухне — незнакомые специи в баночках, подписанных аккуратным почерком. Катя открывала шкафчики и каждый раз находила что-то новое, чего не было раньше и что она не покупала.
Однажды она вернулась с работы и обнаружила, что Нина Васильевна вымыла полы и переставила мебель в маленькой комнате, которую они с Антоном собирались использовать как рабочий кабинет.
— Я переставила, так лучше. Светлее. И проветривается.
— Нина Васильевна, — сказала Катя очень спокойно, — пожалуйста, не переставляйте ничего без моего ведома.
— Катенька, я же не враг вам. Я вижу — неудобно стоит, вот и переставила. Что тут такого?
— Только то, что это наш дом и я хочу знать, что в нём происходит.
Нина Васильевна поджала губы.
— Ну, как хочешь. Я только помочь.
Вечером Катя снова говорила с Антоном. Он снова смотрел на неё с тем же добродушным непониманием.
— Катюш, ну мама пришла, полы помыла. Тебя освободила от уборки. Чем ты недовольна?
— Я недовольна тем, что в моём доме кто-то передвигает мебель без спроса!
— Да она просто немного подвинула стол. Успокойся.
Катя смотрела на мужа — красивого, любимого, совершенно непрошибаемого — и думала, что, наверное, для него всё это действительно выглядит иначе. Он вырос с этой матерью. Он привык, что она входит, переставляет, решает. Для него это норма. Просто норма жизни.
Но у Кати была своя норма.
Ключ появился незаметно.
Катя узнала об этом случайно: позвонила Антону спросить, не купит ли он по дороге молока, а он сказал: «Спроси у мамы, она сейчас там».
— Как — там?
— Ну дома. Я ей ключ дал, чтобы не ждала под дверью.
Катя долго смотрела в телефон после того, как разговор закончился.
Когда она пришла домой, Нина Васильевна хозяйничала на кухне. Варила борщ. Борщ пах хорошо, Катя это честно признала про себя. Но легче от этого не становилось.
— Антон дал вам ключ?
— Да, Катенька. Удобно же — я приду пораньше, прибрать, приготовить. Ты с работы уставшая приходишь.
— Нина Васильевна, я хочу сама решать, кто имеет ключ от моего дома.
— Катенька, — в голосе свекрови появилась лёгкая обида, — я не чужой человек. Я мать Антона.
— Я понимаю. Но это наш дом.
— Я же не ворую ничего.
— Дело не в этом.
Нина Васильевна обиженно отвернулась к плите. Разговор был окончен. Вечером Катя попросила Антона объяснить матери, что ключ — это было неправильно, что нужно было спросить. Антон устало потёр лоб.
— Катюш, это же мама. Ну дал и дал. Она что, в чужую квартиру лезет?
— В мою квартиру. Без моего разрешения.
— Я тоже тут живу, между прочим.
Это был аргумент. Катя не нашлась что ответить — не потому что он был прав, а потому что в этой точке они с Антоном смотрели на мир через совершенно разные линзы, и переспорить его значило переспорить не его, а его двадцать с лишним лет жизни с Ниной Васильевной.
Тем временем свекровь разворачивалась всё вольготнее.
Она поговорила-таки с хозяйкой квартиры — без Кати, без её ведома — и добилась разрешения вывезти старый диван из зала. Хозяйка, пожилая усталая женщина, не возражала. Новый диван — хороший, большой, тёмно-коричневый — привезли в субботу утром. Катя стояла и смотрела, как его вносят в дверь, и чувствовала что-то похожее на дурной сон: в её доме менялась мебель, и её никто не спросил.
— Нина Васильевна, почему вы не поговорили со мной сначала?
— Катенька, ну я же знала, что ты будешь против. А диван хороший, зачем на старом сидеть?
— Потому что это мой дом и я хочу знать, что в нём происходит! — Катя повысила голос, и сама испугалась этого. Она старалась держаться.
Нина Васильевна посмотрела на неё с терпеливым укором матери, объясняющей что-то неразумному ребёнку.
— Катенька, я не со зла. Я хочу, чтобы вам было хорошо. Я для Антоши стараюсь.
— А я жена Антоши. И я тоже имею право на это «хорошо».
Антон снова сгладил. Снова объяснил маме, что Катя «немного устала», снова объяснил Кате, что мама «просто хочет как лучше». Он был миротворцем, не понимая, что от его миссии никому не становится лучше.
Катя ложилась спать и смотрела в потолок. Думала о том, что эта квартира, которую они сняли, чтобы начать собственную жизнь, становится всё более чужой. Что она приходит домой и чувствует себя гостьей на чужой территории. Что посуда не её, порошок не её, мебель не её, и даже замок открывается чужим ключом.
Она думала о маме, которая осталась в другом городе. О своей комнате в родительском доме, где всё стояло так, как она поставила, и никто ничего не трогал без спроса. О том, как это — просто жить в своём доме.
И она не находила ответа на вопрос, когда это закончится.
Диван на кухне появился в пятницу вечером.
Катя вернулась с работы — и увидела его сразу, как только вошла. Небольшой, компактный, с синей обивкой в клетку. Он стоял у стены, там, где раньше была только вешалка для полотенец.
Нина Васильевна сидела на нём и пила чай с видом человека, который только что сделал большое доброе дело.
— Катенька! Я диванчик привезла. Удобно — посидеть, поговорить. И оставаться можно иногда, когда поздно уже ехать.
Катя стояла в дверях кухни. Смотрела на диван. На свекровь. Снова на диван.
— Оставаться, — повторила она.
— Ну да. Иногда же задержусь, поздно уже, такси дорого. А здесь лягу и всё. Вы меня не услышите даже.
Внутри Кати всё замерло.
Она не устроила сцены. Не накричала. Просто сказала:
— Хорошо, Нина Васильевна.
И ушла в спальню.
Антон пришёл поздно. Катя не спала — лежала и смотрела в темноту. Он лёг рядом, зашептал что-то тёплое, потянулся обнять.
— Антон, — сказала она тихо. — Твоя мать привезла диван. На кухню. Сказала, что будет иногда оставаться.
— Ну и что? Места же хватает.
Катя не ответила. Просто отвернулась к стене.
На следующий день Антон ушёл на работу, Нина Васильевна ушла — но сказала, что вернётся после обеда. Катя взяла телефон и позвонила мастеру.
Мастер пришёл через час.
Катя стояла и смотрела, как он работает. Как вынимает старый замок. Как ставит новый. Как протягивает ей два ключа — ровно два.
— Готово, — сказал мастер.
— Спасибо, — сказала Катя.
Закрыла дверь. Подержала в руке оба ключа. Положила в карман.
Внутри было странно тихо. Ни торжества, не злости — просто тишина. Впервые за долгое время она стояла в этой квартире и чувствовала: теперь это моё. Моё пространство. Мой воздух.
Нина Васильевна позвонила в дверь в половину третьего.
Катя сидела на кухне с книгой. Она слышала звонок. Потом ещё один. Потом ещё.
— Катенька! Катя! Открой, я знаю, что ты дома!
Катя перевернула страницу.
— Катя! Что за безобразие! Антоша мне дал ключ, а замок другой! Что происходит?!
Голос за дверью становился громче. Потом тише — наверное, свекровь звонила Антону. Потом снова звонок.
— Катя, открой немедленно! Это неприлично! Я мать Антона!
Катя вышла в прихожую. Встала у двери. Сказала ровно:
— Нина Васильевна, я вас слышу.
— Так открой!
— Не открою.
Пауза. Потом:
— Ты что, смеёшься надо мной?! Я сейчас Антоше позвоню!
— Звоните.
Нина Васильевна звонила долго. Что-то говорила, возмущалась, несколько раз назвала Катю невоспитанной. Катя стояла у двери и молчала. Потом вернулась на кухню, взяла книгу и продолжила читать.
Через какое-то время за дверью стихло.
Вскоре Антон.
— Катя, что происходит? Мама говорит, ты сменила замок?
— Да.
— Как — да?! Почему?!
— Потому что это наш дом.
— Катя, открой ей немедленно.
— Нет.
Длинная пауза.
— Катя, мы поговорим вечером. Я иду домой.
— Хорошо. Но имей в виду: я и тебя не пущу, пока мы не поговорим.
— Что?! Это моя квартира!
— Наша. И нам давно пора поговорить.
Она положила трубку. Сердце билось ровно, не быстрее обычного.
Антон пришёл в восемь. Позвонил в дверь. Потом написал сообщение: Катя, открой. Я устал. Поговорим внутри.
Она написала в ответ: Поговорим сейчас.
Пауза. Потом: Ты серьёзно?
Совершенно.
Ещё одна пауза — долгая. Катя стояла у двери и ждала. Потом услышала его голос — не злой уже, а другой:
— Катюш. Открой. Я хочу домой.
— Антон, — сказала она через дверь, — я хочу тебя спросить кое-что. Только честно.
— Ну?
— Ты хочешь жить со мной или с мамой?
Молчание.
— Что за вопрос, — сказал он наконец. Уже без злости.
— Нормальный вопрос. Если ты хочешь строить семью со мной — тебе сюда. Если хочешь жить, как жил, — там другой выход. Я не выгоняю тебя и не ставлю перед выбором между мной и мамой. Я прошу тебя честно ответить.
Долгое молчание. Такое долгое, что она почти испугалась. Потом:
— Катюш. Открой.
— Ты понял, что я сказала?
— Да. Открой, пожалуйста.
Она открыла.
Антон стоял в дверях — уставший, со съехавшим галстуком, с тем выражением на лице, которое бывает у людей, когда что-то очень важное, долго откладываемое, вдруг встаёт перед тобой в полный рост и требует ответа.
Он вошёл. Снял ботинки. Прошёл на кухню, сел на стул — не на синий диван, на стул — и долго смотрел на столешницу.
— Катюш, — сказал он наконец, — я правда не понимал. Я думал, она просто помогает.
— Я знаю. Ты не понимал. Поэтому я сделала так, чтобы понял.
— Это был жёсткий способ.
— Я пробовала мягкие. Ты не слышал.
Он поднял на неё глаза.
— Я слышал. Просто не хотел конфликта с мамой.
— А со мной — хотел?
— Нет. — Он помолчал. — Нет, Катюш. Не хотел. И не хочу. Ты права. Это наш дом.
— Наш. Не её.
— Наш. — Он кивнул. — Я поговорю с ней.
— Серьёзно поговоришь?
— Серьёзно.
Катя смотрела на него долго. Потом кивнула. Встала, налила воды, поставила перед ним стакан. Этот маленький жест — стакан воды — был чем-то вроде перемирия. Или нового начала.
Антон позвонил матери на следующий день.
Катя не слышала разговора — ушла в другую комнату специально. Но слышала интонации: сначала ровные, потом напряжённые, потом снова ровные. Разговор длился долго.
Когда он закончил, Антон пришёл к ней и сел рядом.
— Поговорил.
— Как она?
— Обиделась. — Он усмехнулся невесело. — Очень обиделась. Сказала, что хотела только помочь.
— Я знаю, что она хотела помочь.
— Я ей сказал, что ты хозяйка здесь. Что мы строим жизнь сами. Что без разрешения — нельзя.
— И?
— Молчала долго. Потом сказала, что постарается. — Он покачал головой. — Это для неё тяжело, Катюш. Она всю жизнь вот такая. Деятельная. Ей кажется, что заботиться — значит делать.
— Я понимаю, — сказала Катя. — Я не злюсь на неё. Правда. Просто я не могу жить в доме, где не я хозяйка.
— Ты хозяйка, — сказал Антон просто.
Именно этого она и ждала — не клятв, не торжественных обещаний, а вот этого простого: ты хозяйка.
Она взяла его за руку.
Нина Васильевна позвонила сама через несколько дней.
Голос у неё был обиженный, но сдержанный — чувствовалось, что она работала над собой.
— Катенька. Я хочу приехать в субботу. Если позволишь.
— Приезжайте, Нина Васильевна.
— Ты меня пустишь?
— Конечно, пущу.
Пауза.
— Я привезу пирог. Антоша любит с яблоками.
— Хорошо.
Ещё пауза.
— Катенька, я не хотела тебя обидеть. Я просто не умею иначе.
— Я знаю, — сказала Катя. — Приезжайте в субботу. Будем пить чай.
Она положила трубку и долго сидела неподвижно. За окном шёл дождь. На кухне стоял синий диван с клетчатой обивкой — Антон сказал, что вывезет его, как только найдёт машину. В шкафчике стояли тарелки с синим орнаментом — красивые, если, честно. Советские, толстостенные. Катя решила их оставить.
Некоторые вещи можно оставить. Просто важно — кто решает, что оставить, а что нет.
Она встала, прошла в прихожую, достала из кармана куртки ключ — один из двух, что дал ей мастер. Подержала в руке. Потом положила на полочку у двери — туда, где Антон обычно держал свой.
