В длинном коридоре арбатской коммуналки раздался звонок. Из-за скрипнувшей двери одной из комнат вынырнула дама средних лет — интеллигентная музыкантша. Она подошла к стене и сняла трубку.
На другом конце провода кто-то откашлялся.
— Аллё? Будьт-те добры господина Шпаликова, — произнес мужской голос с сильным английским акцентом.
Музыкантша вежливо сообщила, что Геннадий Федорович в данный момент отсутствует, но она всенепременно передаст ему любую информацию.
— Оу. Тогда передайт-те господину Шпаликову, чтобы он как можно скорее зашел в шведское посольство, — чеканил иностранец, тщательно стараясь выговаривать русские слова. — Королевская академия удостоила его Нобелевской премии по литературе.
В трубке раздались короткие гудки. Дама так и осталась стоять, прижимая трубку к груди. Через пару минут в коридоре собралась толпа других жильцов. Новость передавалась из уст в уста, все стали обзванивать своих родственников, чтобы рассказать, что по соседству с ними живёт лауреат. Нобелевский лауреат! Прямо здесь, за стенкой!
Соседи гурьбой метнулись к стене у кухни. Там висел расчерченный от руки ватман — график уборки. Кто-то решительно схватил толстый красный карандаш и жирными, торжественными линиями свеженаписанная фамилия «Шпаликов» была перечеркнута крест-накрест. Нобелевским лауреатам не пристало драить коммунальный унитаз.
И именно ради этого Шпаликов и затеял весь этот цирк со звонком.
Умение переплавлять серый быт в настоящий водевиль Шпаликов отточил ещё студентом. На сценарный факультет ВГИКа он поступил с легкостью. За плечами у абитуриента было и Суворовское, и училище имени Верховного Совета, где из юнцов ковали элитные военные кадры. Шпаликов, выходец из семьи потомственных военных, умел держать идеальную выправку и лихо щелкать каблуками.
Вот только армейская карьера его совершенно не прельщала, и, дабы переключиться на что-то более интересное, он специально сломал себе ногу. Курсанта благополучно комиссовали, и он с головой погрузился в то, что интересовало его с самого детства — в писательское дело.
Он был настолько талантлив, что за первую же институтскую пьесу «Гражданин Фиолетовой республики» ректор выделил для него денежную премию, хотя такого за всю историю института не случалось. Во ВГИКе его обожали. По коридорам носился обаятельный парень с гитарой через плечо, неизменно в полосатой рубашечке.
В отличие от ровесников, он абсолютно не тушевался перед наставниками. Пока однокурсники жались по стеночкам, робея перед мэтрами, Гена галантно вызывался провожать их до дома, особенно часто — руководителя сценарного курса, живого классика Евгения Габриловича. Вежливый, статный, умеющий поддержать разговор — преподаватели в нём души не чаяли.
Курсом старше, на сценарном факультете училась милая девушка Наталья Рязанцева. На всеобщую вгиковскую звезду она поначалу даже не смотрела. Наташа тогда выкарабкивалась из вымотавшего все нервы студенческого романа. Отношения разваливались на виду у всего института, обросли сплетнями и неприятными подробностями. К моменту знакомства со Шпаликовым она чувствовала себя глубоко уставшей от романов особой.
А свело их институтское поручение. Рязанцеву попросили помочь с переписью населения и прикрепили к гостинице «Алтай» на ВДНХ.
Работа оказалась выматывающей. В номерах сидели якуты, ханты, чукчи, манси. С трудом подбирая русские слова, постояльцы упрямо вписывали в графу «национальность»: «Русский». Переубеждать их было бессмысленно. Чтобы отловить всех прикомандированных и заполнить анкеты, Наташе приходилось ночевать прямо в гостинице. Ей выделили номер: три сдвинутые кровати с продавленными панцирными сетками, ни клочка постельного белья, под потолком уныло болталась голая лампочка.
Именно в этот гостиничный мрак однажды вечером ввалился Шпаликов. Пришел помогать с заполнением анкет. Долго сидели, сортировали бумаги под тусклым светом. И вдруг Гена отложил ручку, посмотрел на измученную девушку, которую толком-то и не знал, и убежденно выдал:
— А знаешь, Наташ, мы ведь с тобой поженимся. И будем жить на берегу океана. Купим там дом. У нас будут дети, мальчики. Они будут бегать в полосатых майках, и я научу их ловить рыбу.
Декорации обшарпанной комнаты к океанским бризам не располагали. Наташа тогда только посмеялась, даже не догадываясь, что действительно станет женой Шпаликова.
Вскоре Рязанцева укатила в Ленинград — играть в волейбол за вгиковскую сборную. Студентов поселили в Дом колхозника у Сенного рынка. Наташу определили в комнату к трем лилипуткам. Мебель там стояла кондовая — высоченные кровати с подзорами.
Соседкам было нелегко на них взбираться, и Рязанцева каждый вечер работала подъемным краном, закидывая лилипуток на перины. По вечерам к дамам приходил кавалер, тоже лилипут, и притаскивал полноразмерный аккордеон. Когда он начинал играть, из-за мехов его не было видно — казалось, здоровенный инструмент растягивается сам по себе.
В этот паноптикум снова внезапно ввалился Шпаликов. Он ехал со вгиковской компанией кататься на лыжах в Карелию, заскочил проведать Наташу и в итоге остался с ней. С порога объявил миниатюрным соседкам, что перед ними — его законная невеста. Вечерами он усаживал Рязанцеву на стул, распускал ей волосы и нежно расчёсывал. В то же время он с упоением травил байки лилипуткам и декламировал им Цветаеву.
В один из таких ленинградских дней они пошли гулять. Просто бродили по заснеженному городу. Возле Моховой, на маленьком мостике, впервые поцеловались. И тут Шпаликов, парень крепкого военного телосложения, вдруг пошатнулся, обмяк и сполз по перилам прямо в сугроб. Рязанцева опешила: «Ты не целовался что ли никогда?».
Он с трудом поднялся и отмахнулся: «Да нет. Что-то плохо стало. Ерунда, сейчас пройдёт». Позже выяснится: у двадцатилетнего парня была стенокардия, которая и спровоцировала этот обморок. Но тогда Гена просто отряхнулся от снега и через час уже чокался с Наташей бокалами в ресторане «Астория», напрочь забыв об инциденте.
Там же, в ресторане, Гена упёрся: «Выходи за меня замуж!». Наташа, уязвленная прошлыми отношениями, взяла и согласилась. Рассудила: «С этим хотя бы будет весело». Причем честно, в лоб, предупредила жениха, что никаких пылких чувств к нему не испытывает. Надеялась, что он вспылит, будет орать, опрокинет стол. Но Шпаликов лишь пожал плечами: «Ну и ладно. Всё равно потом полюбишь».
Расписались 29 марта 1959 года. Свадьба вышла под стать их роману. В разгар веселья в квартиру вломился Генин дядя — знаменитый генерал Семен Переверткин, заместитель министра внутренних дел страны. Дядя Сеня торжественно всучил молодоженам хрустальную вазу и тут же умчался усмирять внезапное восстание в Лефортово.
Молодую жену затянуло в водоворот шпаликовской родни. Мать Гены, Людмила Никифоровна — властная, яркая сорокадвухлетняя женщина с густыми сросшимися бровями и цыганскими серёжками до плеч — умела устраивать праздники. Именно она накрыла длиннющий стол. Нарубила капусту, нарезала селедку, притащила откуда-то ящик водки.
На торжество подтягивались соседи. С одной стороны уселся действующий чемпион по тяжелой атлетике, с другой — его жена Лиза, профессионально промышлявшая художественным свистом. Водка лилась рекой. Гости горланили «Калинку-малинку», плясали, а соседка Лиза выдавала заливистые трели. В центре этого карнавала сидела Наташа. Свекровь метко окрестила её «Царевной Несмеяной». Рязанцева действительно не улыбалась, не пела, зато водку глушила наравне с генералами и тяжеловесами, ничуть не пьянея.
Никто за этими разухабистыми застольями не замечал одной страшной детали. Гена, в отличие от луженых глоток военных родственников, имел совершенно иную душевную организацию. Пить ему было категорически нельзя. Он спивался быстро и незаметно для окружающих.
Жить молодым было негде. Приткнулись у Наташиных родителей на Краснопрудной. Те взвыли: зять-студент не зарабатывает ни копейки, регулярно приходит подшофе, да ещё и таскает за собой толпы гуляк. Парочку в итоге попросили на выход.
Перебрались на «Маяковку», в коммунальную квартиру, в комнату Гениной сестры. Там они и погорели на высокой литературе. Как-то раз к ним после бурной ночи завалился писатель Виктор Некрасов и остался с ночёвкой. Утром Наташа, как примерная хозяйка, сбегала в ресторан «Пекин», накупила деликатесов, чтобы накормить мужа и живого классика. Правда, мужчины с тяжелого похмелья на еду смотреть не могли — им требовалось лечение иного рода.
И пока они «лечились» на кухне, в общем коридоре разразилась катастрофа. На вешалке висела некрасовская куртка — роскошная, вызывающе клетчатая, с маленьким американским флагом на плече, недавно привезенная из Америки. Соседка по коммуналке, носившая гордое звание капитана советской армии, наткнулась на эту вопиюще капиталистическую куртку.
В стране бушевала шпиономания. Капитанша сложила два и два: у Шпаликовых прямо сейчас сидит иностранный агент. Она вызвала Наташу и ледяным тоном приказала покинуть квартиру в течении 24 часов. Доводы про то, что вообще-то это куртка их друга, писателя Некрасова, не сработали.
Пока Рязанцева отчаянно ругалась с капитаном, Некрасов со Шпаликовым мирно сидели за столом, разливали остатки спасительной влаги и увлеченно спорили о роли разночинцев в русской истории.
А через сутки молодожены снова оказались на улице.
Вылетев из очередной квартиры, они отчаянно пытались свести концы с концами. Гена свято верил в свою способность заработать. Он даже прибился к полуподпольной конторе, клепавшей рекламные ролики для текстильных фабрик. Писал для них совершенно глупые сценарии и песни вроде «Штапельки, штапельки, не помялись мы ни капельки», получал в кассе полтинник и тут же его спускал. Ни одного снятого ролика по своим сценариям он в глаза не видел.
Потом Шпаликов сорвал солидный куш — мосфильмовский аванс за сценарий фильма «Я шагаю по Москве». Явился к Наташе абсолютно трезвый, поклялся начать новую жизнь и увёз её в Гагры. Заселились по-царски, в просторный номер, правда, с окном, упирающимся в каменистую скалу. Гуляли на все деньги, пока наличные не испарились. А второй обещанный перевод из Москвы, на который Шпаликов надеялся, не пришёл.
Пришлось спасаться смекалкой. На курорт как раз высадился десант молодых консерваторцев из Сухуми. Инструментами они владели превосходно, а вот репертуара на русском для курортников не имели. Шпаликов с Рязанцевой устроились под раскидистым платаном и начали гнать откровенную халтуру, выдавая её за переводы грузинских народных хитов. Под стук костяшек домино с соседних столиков рождались строки: «Над Гаграми снова дожди-дожди, а нам расставаться с тобой». Музыканты почуяли подвох, но тексты в репертуар взяли и даже отстегнули спасительный двадцатник.
А однажды Шпаликов, бродя мимо Морского вокзала в поисках пропитания, резко затормозил. В кресле уличного чистильщика обуви сидел Сергей Ермолинский — матерый сценарист, только-только вернувшийся из лагерей.
— Я Шпаликов! Помните меня? — бросился к нему Гена.
Ермолинский помнил. Тертый лагерный волк просканировал тощую, помятую фигуру молодого коллеги, оценил масштаб его финансового бедствия и забрал их с Наташей к себе в Дом творчества. Там наливали вино, пел под гитару Булат Окуджава, и супруги благополучно дотянули до возвращения в столицу, взяв у классиков в долг по десятке.
По возвращении в Москву всё это веселье окончательно скисло. Рязанцева поняла, что вытащить Гену из крутого пике невозможно. Он, как и прежде, регулярно уходил в загул. Возвращаясь, до хрипоты спорил, доказывая, что алкоголизм измеряется исключительно падением работоспособности. А он-то пишет! Строчит в любом состоянии! Шпаликов до жути боялся прослыть пьяницей в собственных глазах и марал бумагу со страстью, словно отмахиваясь исписанными листами от надвигающейся пропасти.
Бракоразводный процесс превратился в диалог двух сумасшедших.
— Гена, я тебя не люблю! — рубила с плеча Рязанцева.
— Почему? — искренне не понимал Шпаликов.
— Потому что не люблю.
— Почему?
— Потому что не люблю!
Выйдя на улицу с бумажками о разводе, Шпаликов затянулся сигаретой и сказал:
— Развод разводом, но давай хотя бы друзьями останемся.
Они остались друзьями и часто пересекались. Гена, как водится, сидел на мели и каждую неделю брал в долг у бывшей жены до получки. Он знал, в какие дни она появляется у кассы Всесоюзного управления по охране авторских прав на Лаврушинском переулке.
В то ветреное, пыльное утро они столкнулись именно там. Шпаликов нервничал. Он сильно опаздывал на «Мосфильм», где его ждал Георгий Данелия, требуя текст заглавной песни для фильма «Я шагаю по Москве». В студии уже сидел собранный оркестр. Композитор Андрей Петров написал мелодию, на которую пока ложилась только одна корявая строчка: «Москва, Москва, люблю тебя как сын». Гена в телефонных разговорах с Данелией вдохновенно заливал, что текст практически готов, осталась всего-то пара штрихов. На деле он вообще ничего не написал.
Времени не оставалось, режиссер готов был убивать, но Шпаликов не торопился на киностудию. Они с Наташей медленно брели по набережной. В лицо летела жесткая московская пыль. Гене невыносимо хотелось есть и ещё сильнее хотелось похмелиться.
Он морщился, тер виски, конфузился и вдруг начал бормотать под нос мотив, примеряя слова: «Бывает всё на свете хорошо… в чем дело, сразу не поймешь…». Добавил глупую строку: «Хорошо, когда идёт нормальный летний дождь». Рязанцева засмеялась: «Нормальный дождь? Это как?». А дальше Шпаликов от безысходности запел откровенную нелепицу: «Над морем белый парус распущу… под снегом я фиалку отыщу…».
Он виновато посмотрел на Рязанцеву: «Не смейся. Может, и так сойдет».
Наташа забраковала и неуместный парус, и нелепую фиалку, но подбодрила — мол, пиши, как-нибудь выкрутишься.
— В такси допишу! — рявкнул Шпаликов, махнул рукой проезжающей машине и захлопнул за собой дверцу.
Он действительно дописывал текст на коленке, трясясь на заднем сиденье «Волги». И ни один из них тем пыльным днем на набережной не догадывался, что строчки, рожденные в похмельном отчаянии и страхе перед режиссером, назовут визитной карточкой поколения и главным гимном шестидесятых.
Гимны гимнами, а реальность быстро расставила всё по местам. «Оттепель», в которую так безоглядно поверило шпаликовское поколение, оказалась с двойным дном. Вскоре Геннадий угодил под тяжелый каток государственной цензуры.
Картину Марлена Хуциева «Застава Ильича», к которой Шпаликов написал сценарий, показательно кромсали. Режиссеру спускали бесконечные списки правок, заставляли переснимать целые куски, вымарывать крамолу из диалогов. Апофеозом этого многомесячного издевательства стала выволочка в Кремле на встрече партийного руководства с интеллигенцией. С высокой трибуны багровый от ярости Никита Хрущев метал громы и молнии в создателей фильма. Вождя не устраивала идейно незрелая молодежь на экране, бродящая по Москве без четкой партийной цели.
В зале вжалась в кресла перепуганная насмерть элита советского кино. И только Шпаликов реагировал на происходящее перпендикулярно здравому смыслу. Он сидел под перекрестным огнем первого лица государства и… улыбался. Эта неуместная улыбка довела Хрущева до белого каления. И тут, когда напряжение достигло пика, Гена вдруг поднялся с места.
Вместо того чтобы каяться, посыпать голову пеплом и клясться в верности идеалам коммунизма, он простодушно заявил на весь зал, что не умеет говорить политические речи, но может сказать другое — у него только что родилась дочка Даша.
— Поаплодируйте же мне! — попросил Шпаликов у кремлевского собрания.
Опешившая номенклатура послушно захлопала. Гнев вождя сбился с ритма, Хрущев растерялся и заметно смягчился. Скандал удалось спустить на тормозах, хотя саму картину это не спасло. «Застава Ильича» легла на полку и выползла к зрителю лишь спустя время, искромсанная чужими ножницами, под безликим названием «Мне двадцать лет».
Дочку Дашу, ради которой послушно хлопал Кремль, родила Шпаликову вторая жена — актриса Инна Гулая. После развода с Рязанцевой Гена долго в холостяках не задержался. Инна обладала фантастической, нездешней красотой. Девушка с огромными, глубокими глазами и свечением праведницы уже успела громко заявить о себе. За её плечами были крепкая работа в «Тучах над Борском» и пронзительная роль в картине Льва Кулиджанова «Когда деревья были большими». Гулую считали восходящей звездой, хрупким, но мощным талантом.
Со стороны их союз выглядел ослепительно. Они умудрялись жить взахлеб, легко обходясь без денег и бытового комфорта. Шпаликов даже написал специально под Инну сценарий и впервые сам сел в режиссерское кресло. Фильм получил название «Долгая счастливая жизнь». В главных ролях блистали Гулая и Кирилл Лавров.
Название ленты обернулось изощренной насмешкой судьбы. Картина с треском провалилась, зритель её не понял, критика проигнорировала. Этот режиссерский дебют стал для Шпаликова первым и последним. А в семье запустился механизм стремительного распада.
Бессонные ночи над детской кроваткой наложились на стену профессиональной невостребованности. Инну перестали утверждать. Она рвалась играть Офелию в козинцевском «Гамлете», метила на сложнейшую роль Сонечки Мармеладовой в «Преступлении и наказании», но режиссеры раз за разом отказывали. Гену тоже постепенно выдавливали из кинематографа. Новые сценарии оставались лежать в столе, стихи не публиковали.
Спасение супруги начали искать в самом древнем и разрушительном средстве. Застолья, которые на заре их романа были частью яркой актёрской жизни, съежились до размеров тесной кухни и превратились в тяжелые попойки на двоих. Отсутствие денег, обида на коллег и алкоголь давали ядерную реакцию. Начались бесконечные, изматывающие скандалы. Шпаликов, спасаясь от этого кошмара, в итоге собрал вещи и хлопнул дверью. Оставив позади иллюзию о долгой и счастливой жизни.
Столица, гимн которой распевала вся страна, отвернулась от своего очарованного пешехода. Гена шагнул в настоящее бродяжничество, превратившись в московского призрака. Ночевал где придется — на жестких досках парковых скамеек, на ледяных подоконниках в подъездах. Днем грелся на почтамтах и телеграфах. Там было натоплено, а к деревянным стойкам крепились бесплатные авторучки. Шпаликов исписывал новыми стихами телеграфные бланки неровным почерком и тут же их терял.
Организм, изношенный скитаниями и водкой, совсем ослаб. Коллеги по старой памяти пытались его спасти. Никита Михалков пару раз выбивал через Союз кинематографистов места в элитных закрытых лечебницах. Гена отлеживался, набирался сил и неизменно сбегал обратно на улицу.
В последний раз они с Рязанцевой созвонились по нелепому финансовому поводу. Гена сам назначил встречу у знакомой кассы ВУОАПа — клялся вернуть какой-то старый долг. И не пришел. Набрал номер чуть позже, и грустным голосом произнёс: «Ни к чему нам встречаться, Наташа… А деньги я тебе обязательно вышлю».
Он давно вывел для себя идеальную формулу ухода. Любил повторять, что настоящему поэту незачем коптить небо дольше тридцати семи лет. Ровно столько отмерили себе Пушкин и Маяковский. Шпаликов пунктуально уложился в этот график.
1 ноября 1974 года в Доме творчества в Переделкине он соорудил петлю из собственного шарфа. На его сберкнижке сиротливо лежали два рубля. Вместо завещания остались строчки: «Завещаю вам только дочку — больше нечего завещать…». Хоронили его огромной толпой, распевая над столами его же песни, и декламируя его стихи.
Инна Гулая так и не оправилась после развода: тяжелые нервные срывы, психиатрические клиники, сломанная карьера и смертельная доза таблеток в пятьдесят лет. Дочь Даша, дитя любви с бездонными грустными глазами, мелькнула на экране в паре ролей и растворилась в мрачных слухах, повторив печальный путь матери — тоже лечилась в психиатрических клиниках.
А тогда, ноябрьским днем семьдесят четвертого года, Наталья Рязанцева сидела в номере дома творчества «Болшево». Раздался телефонный звонок. Она сняла трубку. На другом конце провода никто не изображал театральный английский акцент. Звонил её отец, который произнес ровно три слова: «Гены больше нет».
В этот раз никаких радостных шепотков по коридорам не последовало. И никто не метнулся к стене, судорожно сжимая в руке красный карандаш, чтобы жирным, торжественным крестом вычеркнуть фамилию «Шпаликов» из расчерченного ватмана. Вычеркивать было уже некого.
