Иногда я думаю: если бы я тогда не поднялась на ту сцену, не вышла в свет рампы, была бы сейчас чьей-нибудь тихой бабушкой на кухне, а не той самой «любимой Миронова», о которой до сих пор шепчутся.
Я была любовницей Андрея больше двадцати лет, два раза теряла наших детей и своими руками подтолкнула его к другим бракам. А потом осталась одна — с книгой, несколькими чемоданами воспоминаний и фамилией, от которой морщились половина коллег.
Но началось все не с Андрея. Началось с девочки из московской квартиры, забитой мольбертом, рулонами тканей и запахом клея.
Девочка в доме художников
Я родилась в Москве, в семье, где искусство было не профессией, а воздухом. Бабушка шила платья, она была модельером, родители — художники.
В нашем доме постоянно кто-то рисовал, что-то примерял, перекраивал, спорил о линиях и силуэтах. Я выросла среди эскизов и выкроек, но вместо карандаша в руки взяла стихи и роли.
С самого детства тянулась на сцену. Писала стишки, декламировала их перед зеркалом, пока мама не отвела меня в драмкружок «Родник».
Там, в тесном зале, пахнущем пылью и канифолью, мы делали первые шаги в профессию вместе с Валей Смирнитским и Сережей Шакуровым. Тогда никто еще не называл нас «звездами», но кое-кто уже шептал: «У этой девчонки будет большое будущее».
После школы я не сомневалась ни минуты — только «Щука». Конкурс, нервы, дрожащие коленки на экзамене… И вдруг — заветное «зачислена».
Для моих родителей это было наполовину гордость, наполовину ужас: художники, конечно, но театр они знали слишком хорошо, чтобы питать иллюзии насчет спокойной жизни дочери.
Когда я пришла в Театр Сатиры, мне было двадцать два. Я попала в труппу к Плучеку и осталась там на двадцать три года: «Над пропастью во ржи», «Интервенция», «Доходное место», «Клоп», «Баня» — все это было моей актерской школой, настоящей, жестокой, иногда неблагодарной, но своей.
Именно там, на репетициях «Над пропастью во ржи», моя жизнь разделилась на «до» и «после».
Любовь на шестой день
Я помню тот день почти по секундам. Репетиция шла уже который час, партнер заболел, и мне срочно нужно было выходить на сцену. В зале — полумрак, пахнет пылью от кулис и свежей краской декораций. И вдруг он. Андрей.
Не «народный любимец», не «звезда 12 стульев», не икона, которой его потом сделали. Просто красивый, наглый, смешной парень с глазами, в которых ты проваливаешься как в люк.
Мы начали репетировать, и на шестой день он сказал:
«Таня, все. Я пропал. Я люблю тебя».
Я ответила: «И я». Без пафоса, без оркестра. Просто как факт.
У меня к тому моменту был жених — вполне приличный, «правильный» человек, с которым можно было построить тихую советскую семью: коврик, хрустальная ваза, отпуск в Сочи по профсоюзной путевке.
Я разорвала помолвку почти хладнокровно. Когда ты двадцатилетняя девочка и в тебя впечатывается любовь такой силы, здравый смысл отходит в сторону.
Весь театр очень быстро понял, что у нас роман. Мы не шифровались. Андрей был ревнив до безумия, устраивал сцены прямо в коридорах: то ему показалось, что на меня не так посмотрел партнер, то кто-то слишком долго держал меня за руку на поклонах. Коллеги крутили пальцем у виска, потом свыклись.
И вот тут впервые случилось то, что многие до сих пор мне не прощают: я согласилась на аборт.
Я забеременела от Андрея, а он в тот момент не хотел ребенка. Вокруг тоже не особо радовались: тогда казалось, что актриса с животом — почти приговор карьере. Меня уговаривали, толкали локтями в живот, объясняли, что сейчас «не время рожать». И я, дура, согласилась.
После этого мы расстались надолго. Я ушла в другую связь, просто чтобы не сойти с ума. Андрей узнал, что я пошла на свидание к другому, и впал в ту самую ярость, которую многие принимают за доказательство любви. Он рванулся на меня так, что коллегам пришлось нас разнимать.
Я ушла. Он остался — и вскоре сделал то, что я считала местью.
Два потерянных ребенка и две чужие свадьбы
Историю с Екатериной Градовой до сих пор пересказывают каждый по-своему. Моя версия проста: Андрей женился, чтобы уколоть меня. Прямо в театр пришла молоденькая, очень трогательная Кати, и он ухватился за этот шанс сыграть в «правильную жизнь».
В день их свадьбы он мне звонил, кричал в трубку: «Танечка, я в ЗАГС не поеду, я не хочу, я сейчас к тебе приеду!» А я сидела и думала: поздно. Он все равно поехал и расписался.
Следующие три года мы не разговаривали. Но их брак трещал по швам почти сразу. В театре шептались про его роман с Ниной Корниенко, про ссоры. В какой-то момент все это рухнуло, и Андрей вернулся ко мне так, будто и не было этих лет.
Я снова забеременела. И на этот раз решила во что бы то ни стало сохранить ребенка. Но вокруг снова начали «заботиться». Мне говорили, что это помешает работе, что сейчас у Андрея важные проекты. Худрук недвусмысленно давил, коллеги шептались.
Я оступилась, упала, случился выкидыш. Врачи говорили про «несохраненную беременность», кто-то шептал про «отравление» и «нервы», но факт есть факт — я потеряла второго ребенка.
После этого я долго не могла смотреть на себя в зеркало. Ты понимаешь, что внутри пусто — не только физически. И все равно возвращаешься на сцену, делаешь вид, что у тебя просто плохой день.
Наши отношения с Андреем становились все более странными. Мы могли в один день смеяться до слез, а на следующий — бить посуду. Я не ангел, истерики устраивала и сама.
Но Андрей умел разозлиться так, что однажды ударил меня кулаком по лицу и повредил нос. Потом приносил лед, плакал, клялся, что «никогда больше». Я верила, потому что очень хотела верить.
Когда в его жизнь вошла Лариса Голубкина, я уже была другой. Уставшей, постаревшей, много повидавшей женщиной, которая слишком хорошо понимала, как смотрит на Андрея мир.
Они стали жить вместе, и именно я сказала ему фразу, от которой многие шарахаются:
«Так нельзя. Ты — народный артист, она — известная актриса, у вас дочь. Жить без штампа — это некрасиво. Женись».
Да, я толкала его к этому браку. Не потому, что не любила, а наоборот. Мне казалось, что именно так я защищаю его — от слухов, от сплетен, от злорадства. Мне уже было не столько важно, с кем он ложится спать, сколько то, как он будет жить, когда меня рядом нет.
Парадокс в том, что все эти годы, пока он был то с одной, то с другой, мы с Андреем оставались связаны крепче, чем многие официальные супруги.
Ссоры, примирения, гастроли, тайные встречи — все это растянулось почти на двадцать один год, до самой его смерти в Риге. И да, я была рядом, когда ему стало плохо за кулисами, когда его уносили со сцены, когда мир еще не успел понять, что потерял.
Жизнь после Андрея и книга, после которой со мной перестали здороваться
После смерти Андрея у меня будто вырвали кусок тела. Театр Сатиры, где мы с ним прожили лучшие и худшие годы, вдруг стал невыносим.
Подковерные интриги, обиды, чужие шепоты в коридорах… Я написала заявление, оставила его на проходной и ушла — с тремя рублями в кармане и ощущением, что осталась без кожи.
Но внутри все эти годы я уже вела другую работу. Записывала Андреевы фразы, свои реакции, маленькие эпизоды, которые в сумме складывались в нашу историю. В результате появилась книга «Андрей Миронов и я».
Я прекрасно понимала, что это будет скандал. Там был и театр, со всеми его грязными швами, и наши драки, и аборт, и выкидыш, и признания Андрея, и его слабости, и моя собственная безумная ревность.
Критики назвали книгу «пошлой», «бесстыдной», «скандальной», зато тысячи женщин прочли ее, как я и хотела — как роман эпохи, написанный кровью.
В суд на меня никто не подал, хотя могли бы, будь там сплошная ложь. Но здороваться перестали многие. Меня называли сумасшедшей, истеричкой, Моникой Левински русского театра. Кто-то делал вид, что не узнает на улице.
Парадокс: та, кого всю жизнь ненавидела Мария Владимировна, мать Андрея, в итоге стала со мной говорить.
Я ухаживала за ней, приезжала, хотя могла, по логике, вообще забыть дорогу в этот дом. Но нас связало главное — любовь к одному человеку. Если хотите, на старости лет мы стали друг другу почти родными.
Я никогда не говорила, что моя правда — единственная. Я просто отказалась молчать. В театре привыкли, что женщина должна тихо плакать за кулисами, а не писать книги. Я выбрала второе.
Поздняя любовь, отсутствие детей и одинокий финал
После Андрея я долго жила как будто в полусне. Работала, снималась эпизодами, копалась в грядках на даче, делала вид, что мне больше ничего не нужно.
Потом в мою жизнь пришло еще одно чувство — другое, спокойное, почти платоническое. Я не буду разжевывать имена, вы и так найдете их между строк.
Это был взрослый, умный, давно женатый мужчина, режиссер, который увидел во мне не только «любимую Миронова», но и женщину со своим светом и своими шрамами. Наш роман не стал браком и не должен был им стать. Он просто научил меня снова чувствовать.
Официально замуж я вышла только в пятьдесят шесть — за Сергея Шелехова, бизнесмена и продюсера. Он пришел ко мне через мои же книги: прочитал, понял и не испугался. Мы прожили четырнадцать тихих, очень человеческих лет.
Без истерик у кулис, без разбитых тарелок, без телефонных звонков из загса в чужую свадьбу. Просто двое взрослых людей, которые догнали свое счастье на излете жизни. Когда он умер, я снова осталась вдовой — второй раз, хотя по штампам в паспорте первый.
Детей у меня так и не появилось. Я дважды теряла беременность, и в какой-то момент смирилась с тем, что не буду матерью. В передаче Малахова я произнесла фразу, которую многие потом выдернули из контекста: «Я счастлива, что у меня нет детей».
Я имела в виду другое: мне много раз говорили, что, по звездам, или по медицине, или по чьим-то страхам мои дети могли бы родиться больными. И я решила, что не выдержу еще одной боли, кроме той, что уже несла.
Последние годы я жила почти затворницей. Дача, книги, редкие звонки, собранные по ниточке воспоминания. Болезнь подкрадывалась не внезапно — она подбиралась медленно, как зритель, который заходит в зал до начала спектакля и долго ищет свое место.
Я не считаю себя святой и не требую сочувствия. Я просто прожила жизнь так, как умею: любила мужчину, который принадлежал всем, потеряла двух детей, подтолкнула его к чужим бракам и в конце концов нашла свое позднее, тихое счастье.
Если хотите знать, жалела ли я о чем-то, то да — о том, что слишком часто выбирала молчание там, где надо было говорить, и всплеск эмоций там, где стоило промолчать.
Но в одном я точно уверена: Андрей был любовью моей жизни. И сколько бы ни спорили вокруг, кто был его «настоящей» женой, эту историю из нас двоих знаем только мы.
Татьяна Егорова скончалась в 2025 году, 21 июля, после продолжительной болезни в возрасте 80 лет.
