Нина никогда не думала о деньгах как о чём-то своём. С первой же работы — расчётчиком в небольшой бухгалтерской конторе, куда устроилась сразу после колледжа, — она привыкла, что зарплата делится на две части. Меньшая — на проездной, еду и самое необходимое. Большая — маме.
Алла Георгиевна не просила. Она напоминала. Разница была существенная — просьбу можно отклонить, а напоминание как-то неловко игнорировать. Напоминания звучали так: «Ниночка, ты же понимаешь, как мне было тяжело. Одна, с двумя детьми, отец ушёл и ни копейки не платил. Я всё отдала вам». Нина понимала. Кивала. Переводила.
Так продолжалось семь лет.
Брат Анатолий жил с матерью и давно не работал — с того самого момента, как уволился с завода три года назад по собственному желанию, потому что «не нравился коллектив». С тех пор искал подходящее место. Поиски были неспешными — Анатолий мог провести весь день с телефоном на диване, листая что-то в интернете, и к вечеру сообщить, что «ничего подходящего так и не нашлось». Алла Георгиевна относилась к этому с материнским пониманием: «Толя разборчивый, он не пойдёт куда попало». Нина молчала. Переводила.
Себе она покупала мало. Одежду — только когда старая совсем изнашивалась. Обедала на работе дешевле, чем могла бы. В отпуск не ездила уже четыре года — не складывалось финансово. Подруги иногда удивлялись: должность у Нины была хорошая, оклад приличный — старший бухгалтер в производственной компании, семьдесят восемь тысяч в месяц. Нина объясняла, что просто привыкла к экономии. Это было правдой — только не полной.
С Вадимом они познакомились на корпоративе, куда Нина попала случайно — компания проводила совместный тренинг с партнёрами, и она оказалась за одним столом с незнакомым мужчиной из соседнего отдела.
Вадим работал в отделе логистики, был немногословным, немного резковатым в суждениях, но при этом — внимательным. Не тем показным вниманием, которое быстро заканчивается, а настоящим. Он запомнил, что Нина пьёт чай без сахара. Запомнил, что она не любит шумные компании. На второй встрече спросил про книгу, которую она упоминала мельком. Нина была удивлена и немного растеряна — к такому вниманию она не привыкла.
Отношения развивались медленно и как-то очень естественно. Без надрыва, без сцен, без громких слов. Вадим был из тех, кто делает, а не говорит — починил кран в её арендованной комнате раньше, чем она успела вызвать мастера, помог перевезти вещи, когда хозяйка подняла аренду и пришлось срочно искать другое жильё. Нина тогда только поблагодарила и поймала себя на мысли, что не помнит, когда кто-то последний раз делал что-то для неё — просто так, ничего не требуя взамен.
Он заметил, как она живёт, довольно быстро.
— Нина, у тебя же нормальная зарплата, — сказал Вадим однажды, когда Нина отказалась от ресторана, предложив вместо этого готовить дома. — Ты экономишь осознанно или просто привычка?
— Привычка, — ответила Нина. — Я с детства так. Мама учила, что лишнего тратить не надо.
Вадим кивнул. Не стал копать глубже. Нина была за это благодарна.
Через год он сделал предложение — просто, без пышных жестов. Они сидели на кухне у него дома, пили чай, и Вадим вдруг сказал: «Нина, давай поженимся. Я серьёзно». Девушка посмотрела на него. Спросила: «Ты уверен?» Он ответил: «Я вообще-то не говорю, когда не уверен».
Свадьба была маленькой — человек двадцать, кафе на полдня, белое платье, которое Нина купила со скидкой и до сих пор считала это своей маленькой победой. Алла Георгиевна приехала в новом костюме, держалась с достоинством, Вадима назвала «неплохим парнем» — это, по меркам матери, был высокий комплимент. Анатолий выпил лишнего и уснул на стуле к концу вечера.
Квартиру сняли в соседнем районе — сорок тысяч в месяц, однушка, но уютная. Нина впервые за много лет занялась обустройством чужого, но своего пространства — купила шторы, посуду на кухню, поставила на подоконник цветок, поставила на полку совместное фото. Жить казалось легче, правильнее, как-то иначе.
Это продолжалось ровно восемнадцать дней после свадьбы.
На девятнадцатый позвонила Алла Георгиевна.
— Ниночка, — начала мать тоном, который Нина знала с детства. Этот тон не менялся с годами — мягкий, но с металлом внутри, как вата, в которой спрятана проволока. — Ты не забыла про этот месяц?
Нина сидела на кухне, Вадим был в душе. Она отошла к окну, понизила голос:
— Мама, я помню.
— Ну и хорошо. Толя просил передать, что кроссовки совсем развалились. И я ещё хотела…
— Мама, давай позже поговорим, хорошо? Вадим сейчас выйдет.
— Ну так что, он не знает, что ты помогаешь матери?
— Знает в общих чертах. Просто потом.
— Ладно. Но не забудь, Ниночка. Мне ещё за коммуналку платить.
Нина перевела тридцать восемь тысяч рублей. Это была привычная сумма — почти половина её зарплаты. Переводила через приложение. Сказала себе, что постепенно сократит. Мама привыкнет. Анатолий найдёт работу. Всё наладится.
Прошёл месяц. Потом ещё.
Вадим был аккуратным в деньгах — не жадным, а именно аккуратным. Вёл таблицу расходов в телефоне, предпочитал понимать, куда уходит что. Он честно вложил свою часть в аренду и общие расходы — около сорока тысяч из своих восьмидесяти пяти. Логично ожидал, что Нина сделает примерно то же самое.
— Нина, — сказал он однажды вечером, — у нас в этом месяце опять не хватает на стоматолога. Ты же записывалась?
— Я перенесла.
— Уже второй раз переносишь. Это не дорого, нормальная клиника. Что происходит?
— Ну просто сейчас не очень удобно по деньгам.
Вадим положил вилку. Посмотрел на жену внимательно.
— Нина, у нас обоих нормальные зарплаты. На зубного не хватает — это странно. Покажи мне нашу картину расходов.
— Да там всё стандартно. Аренда, еда, коммуналка.
— Покажи таблицу.
— Вадим, зачем ты так…
— Нина. — Голос у него стал тише, но весомее. — Я не собираюсь на тебя давить. Просто хочу понять.
Нина переводила разговор на другое дважды. На третий раз Вадим перестал спрашивать — но Нина видела, что он замечает. Замечает, как она берёт самое дешёвое в магазине. Как отказывается от кино без внятного объяснения. Как иногда смотрит в телефон с таким лицом, что явно что-то происходит, но молчит.
Развязка случилась в четверг.
Вадим пришёл с работы раньше обычного — встреча отменилась, и он добрался домой к шести. Нина ещё не вернулась. Он поставил чайник, взял планшет, и тут на экране высветилось уведомление . Нина забыла переключить аккаунты, и сообщение о переводе пришло на общий планшет в кухне, который они оба иногда использовали.
«Перевод выполнен: 41 000 ₽».
Вадим смотрел на цифру. Поставил чайник обратно на подставку. Сел.
Когда Нина вошла в восемь — с пакетом продуктов, немного уставшая, с распустившейся косой — Вадим сидел на кухне с выключенным телефоном перед собой и ждал.
— Привет, — сказала Нина. Почувствовала что-то в его позе — слишком неподвижной — и замедлила шаг. — Что случилось?
— Нина, сядь.
— Сейчас разберу пакет…
— Нина. Сядь, пожалуйста.
Она села. Поставила пакет на пол.
— Сегодня на планшете было уведомление, — сказал Вадим. — Перевод. Сорок одна тысяча.
Нина смотрела на стол.
— Это маме? — спросил Вадим.
— Да.
— Сорок одна тысяча в этом месяце?
— Она попросила чуть больше, цены выросли…
— Нина. — Вадим наклонился вперёд. — Это сколько ты отправляешь каждый месяц? В среднем.
— Ну… по-разному.
— Примерно.
Пауза.
— Около тридцати пяти — сорока, — сказала Нина тихо.
Вадим откинулся назад. Смотрел на жену. Долго.
— Это половина твоей зарплаты, — сказал он наконец.
— Ну не совсем половина…
— Сорок тысяч из семидесяти восьми — это больше половины.
— Вадим, ты не понимаешь. Мама одна, Толя пока не работает, ей тяжело…
— Анатолию сколько лет?
— Двадцать семь.
— Он здоровый мужик, который три года не работает. И живёт на твои деньги.
— Он ищет.
— Три года ищет?
— Вадим, ну не надо так…
— Нина, я не осуждаю твоего брата. — Вадим говорил ровно, без повышения голоса, и это было в каком-то смысле тяжелее, чем если бы он кричал. — Я пытаюсь понять. Мы женаты. Ты мне не сказала, что половина твоей зарплаты уходит туда. Мы снимаем квартиру, ты переносишь запись к зубному — и при этом отправляешь сорок тысяч матери и взрослому брату. Ты понимаешь, как это выглядит?
— Я понимаю. — Нина смотрела на руки. — Я понимаю, что должна была сказать раньше.
— Почему не сказала?
— Потому что… не знаю. Боялась.
— Меня?
— Нет. Разговора. Что придётся объяснять, что придётся что-то менять. Это сложно.
Вадим помолчал.
— Нина, я не требую, чтобы ты бросила маму. Я понимаю — мать есть мать, помогать ей нормально. Но сорок тысяч в месяц — это не помощь. Это содержание. На эти деньги можно откладывать на ипотеку. Или хотя бы нормально жить. А у нас не хватает на базовые вещи, и ты молчала об этом всё время.
— Я думала, постепенно сокращу.
— Когда? — Вадим смотрел на неё. — Ты это говоришь себе сколько лет?
Нина не ответила. Потому что ответ был — семь лет. Семь лет она говорила себе «постепенно» и «скоро всё наладится», и ничего не менялось.
— Поговори с мамой, — сказал Вадим. — Объясни ситуацию. Мы только начинаем, нам нужно копить на своё жильё. Ты можешь помогать — но в разумных пределах. Десять, пятнадцать тысяч — это адекватная помощь. Не половина зарплаты.
— Хорошо, — сказала Нина. — Я поговорю.
Она откладывала этот разговор две недели.
Алла Георгиевна позвонила сама — в пятницу вечером, когда Нина готовила ужин. Голос у матери был привычно значительным, с тем особым оттенком заранее приготовленной обиды.
— Ниночка, я хотела сказать. В следующем месяце мне понадобится немного больше. Продукты подорожали, ты же видишь, что творится. И Толе нужно на курсы записаться — может, наконец найдёт что-то достойное.
Нина сделала огонь под сковородой потише.
— Мама, я как раз хотела с тобой поговорить об этом.
— О чём?
— О переводах. Мне нужно уменьшить сумму. У нас с Вадимом расходы, мы хотим копить на жильё, и я не могу продолжать отправлять по сорок тысяч каждый месяц.
Пауза. Долгая. Такая, в которой Нина успела перевернуть котлету и поставить крышку.
— Ты серьёзно? — сказал голос в трубке.
— Мама, да. Я не отказываюсь помогать, но нам с Вадимом тоже нужно жить.
— Значит, муж важнее матери?
— Мама, это не про важнее или менее важно. Это про то, что я не могу бесконечно…
— Я жила ради вас! — Голос у Аллы Георгиевны поднялся резко, как всегда в таких разговорах. — Я отказалась от всего! От карьеры, от личной жизни — всё ради вас с Толей! И теперь, когда мне нужна твоя помощь, ты говоришь мне — нет?!
— Мама, я не говорю нет. Я говорю — меньше.
— Это одно и то же! Ты предаёшь меня! Ты думаешь только о себе, о своём муже, а мать теперь можно откинуть?!
— Мама, никто тебя не выбрасывает…
— Я не ожидала от тебя такого, Нина. Я правда не ожидала. После всего, что я для тебя сделала.
Нина стояла у плиты и слушала. Голос матери становился всё выше, слова всё горче — жертвы, предательство, неблагодарность. Слова, которые Нина слышала с детства и которые каждый раз работали безотказно, как ключ в замке.
— Мама, я позвоню тебе завтра, — сказала она наконец.
— Позвони, когда надумаешь вернуть долг за свою жизнь.
Разговор закончился. Нина убрала телефон. Дожарила котлеты. Накрыла на стол. Позвала Вадима ужинать.
Вадим поел, посмотрел на жену:
— Звонила?
— Да.
— Поговорила?
— Поговорила.
— И?
— Она расстроилась.
Вадим кивнул. Ждал.
— Вадим, ты не представляешь, как она умеет давить. Это невозможно объяснить, если не вырос с этим. Она просто… она умеет сделать так, что ты чувствуешь себя чудовищем.
— Нина, я понимаю. Но ты взрослая женщина. Что ты решила?
— Я… попробую. В следующем месяце отправлю меньше.
В следующем месяце Алла Георгиевна позвонила на третий день и говорила сорок минут. Сначала требовала, потом плакала, потом снова требовала. Говорила про сердце, которое болит. Про то, что Толя совсем плохо выглядит. Про соседку, которая вчера сказала что-то обидное. Нина слушала. На сорок первой минуте перевела тридцать семь тысяч.
На этот раз Вадим узнал в тот же день — телефон Нины лежал на столе, уведомление высветилось.
Он не кричал. Просто вошёл в комнату, где Нина сидела с книгой, и сел напротив.
— Ты отправила.
— Вадим, ты не понимаешь, она два дня плакала, у неё сердце…
— Нина. — Он смотрел на неё. — Мы договорились.
— Я знаю. Но она так давила, я не могла…
— Ты не могла или не захотела?
— Это жестоко.
— Это вопрос. Честный.
Нина опустила книгу. Смотрела на мужа.
— Вадим, это моя мама. Я не могу вот так взять и перестать…
— Никто не говорит перестать. Я говорю — меньше. Это разные вещи.
— Для неё это одно и то же.
— Ну так, может, это её проблема, а не твоя?
— Легко говорить.
— Нина, — Вадим наклонился вперёд, положил локти на колени, — я смотрю на тебя и вижу человека, который семь лет отдаёт половину себя людям, которые это воспринимают как должное. Ты когда последний раз купила себе что-то — просто потому что хотела? Не потому что старое совсем развалилось?
Нина молчала.
— Ты знаешь, что у тебя кроссовки с дырой? Я видел.
— Я собиралась купить.
— Когда? После того, как отправишь следующий перевод?
— Вадим, не надо так.
— А как надо?! — Вадим встал, прошёлся по комнате. — Нина, я стараюсь говорить спокойно. Но я не понимаю. Ты умная женщина, ты видишь, что происходит — и всё равно каждый раз сдаёшься. Почему?
— Потому что иначе мне плохо. — Нина сказала это тихо, и в голосе было что-то, что заставило Вадима остановиться. — Потому что если я не отправлю — она позвонит снова. И ещё раз. И будет говорить, что я бросила её, что я неблагодарная, что всё, что она сделала для меня — напрасно. И я буду сидеть и думать об этом весь день. Понимаешь? Мне проще отправить, чем жить с этим.
Вадим смотрел на жену. Долго.
— Тебя доят, а ты улыбаешься, — сказал он. — Может, хватит быть удобной?
Нина вскинула голову.
— Это жестоко.
— Это правда.
— Вадим…
— Нина, послушай. — Он снова сел, голос стал другим — не злым, а усталым. — Я не хочу быть твоим врагом. Я хочу быть твоим мужем. Но я не могу строить семью в третьем составе. Нас двое — или нас трое, и третья — Алла Георгиевна, которая принимает решения за тебя.
— Она не принимает за меня решения.
— А кто принял решение сегодня отправить тридцать семь тысяч?
Нина не ответила.
Они не разговаривали остаток вечера. Нина лежала в темноте и думала о том, что Вадим, в общем-то, прав. Она это знала. Знала давно — ещё до замужества, ещё до Вадима, ещё, наверное, с того момента, когда в двадцать два года поняла, что не может поехать с подругами в Сочи, потому что деньги уже переведены. Знала — и всё равно каждый раз делала одно и то же. Потому что иначе было страшнее.
В следующем месяце она снова попробовала.
Алла Георгиевна позвонила на второй день после получки. Нина взяла трубку на кухне, Вадим был в соседней комнате.
— Нина, ты помнишь?
— Мама, я хотела сказать — в этом месяце я отправлю пятнадцать. Мы с Вадимом копим, я не могу больше.
Пауза.
— Пятнадцать, — повторила Алла Георгиевна.
— Да.
— Нина. Ты понимаешь, что на пятнадцать мы с Толей не проживём нормально?
— Мама, Толя взрослый человек. Он может работать.
— О господи. — Мать произнесла это с такой интонацией, как будто Нина сказала что-то совершенно безумное. — Ты слышишь себя? Твой брат болеет, у него нервная система расшатана, он не может просто пойти куда попало…
— Мама, он три года болеет нервной системой. Ему просто удобно сидеть на моей шее.
— Ты хочешь сказать, что я вру?! Что я выдумываю про сына?!
— Я не говорю, что ты врёшь. Я говорю, что пятнадцать тысяч — это моя граница сейчас.
— Значит, граница. — Голос у Аллы Георгиевны стал холодным. — Хорошо. Значит, слова мужа важнее матери. Значит, ты выбрала.
— Мама, я никого не выбираю…
— Выбрала. Всё, Нина. Можешь не звонить. Если мать для тебя теперь — пятнадцать тысяч, то нам не о чем разговаривать.
Гудки.
Нина сидела с телефоном в руке. Два дня не звонила никто — ни Алла Георгиевна, ни Анатолий. Нина ходила на работу, готовила, ложилась спать. Вадим спрашивал, как она. Нина говорила — нормально. Это было неправдой. Внутри что-то ныло — не острой болью, а фоновым, привычным беспокойством. Всё ли с мамой в порядке. Не случилось ли что-то. Не слишком ли она была жёсткой.
На третий день позвонила Алла Георгиевна. Голос был другой — не ледяной, а плаксивый. Рассказала, что давление поднялось. Что соседка помогла таблетку найти. Что совсем одна, и никому не нужна.
На пятнадцатой минуте разговора Нина перевела тридцать девять тысяч.
Вадим узнал вечером. На этот раз уведомление пришло на его телефон — Нина забыла, что они привязаны к одному аккаунту в банке для общих расходов. Перевод прошёл не с общего счёта, но уведомление о крупной транзакции всё равно дублировалось.
Он вошёл в кухню, где Нина мыла посуду. Положил телефон на стол экраном вверх. Нина обернулась. Посмотрела.
— Вадим, она заболела, у неё давление…
— Нина. — Голос у него был тихим, и в этой тихости было что-то такое, что заставило Нину замолчать. — Я хочу сказать тебе кое-что. Не как претензию. Просто честно.
— Говори.
— Я вижу, что ты не можешь этого изменить. Не потому что не хочешь — я думаю, ты очень хочешь. Но ты не можешь. Это сильнее тебя прямо сейчас. И я не знаю, что с этим делать.
— Вадим, я стараюсь…
— Я знаю, что стараешься. — Он смотрел на жену. — Но стараться и делать — это разные вещи. Мы три раза говорили об этом. Три раза ты обещала. Три раза звонила мама — и ты снова переводила. Я не могу продолжать так.
— Подожди. — Нина вытерла руки о полотенце, повернулась к нему. — Вадим, я прошу тебя — дай мне ещё один шанс. Я правда буду работать над этим. Может, мне поговорить с психологом, я слышала, что это помогает…
— Нина. — Вадим смотрел на неё. В его взгляде не было злобы — было что-то тяжёлое, усталое. — Я рад, что ты это говоришь. Правда. Но ты это говоришь третий раз. И я не знаю, будет ли в следующий раз по-другому.
— Вадим, пожалуйста.
— Нина, я люблю тебя. Это не прошло. Но я не могу жить в режиме вечного ожидания, когда ты наконец выберешь нас. Это несправедливо ни по отношению к тебе, ни по отношению ко мне.
— Вадим, не уходи. — Нина сделала шаг к нему. — Я прошу тебя.
Вадим смотрел на неё долго — несколько секунд, которые тянулись как гораздо больше. Потом прошёл в комнату. Нина стояла на кухне и слышала, как открывается шкаф, как что-то перекладывается. Потом — звук молнии на дорожной сумке.
Вадим вышел в коридор. Небольшая сумка через плечо — не огромный чемодан, не демонстративные горы вещей. Просто сумка. Взял куртку с вешалки.
— Вадим. — Нина вышла за ним. — Пожалуйста. Это же необратимо.
— Я знаю, — сказал он. — Поэтому мне так сложно это делать.
— Тогда не делай.
— Нина. — Он остановился у двери, посмотрел на неё. — Ты хороший человек. Ты добрая, ты умная, ты умеешь заботиться о людях. Но о себе — не умеешь. И пока ты этому не научишься, никто рядом не удержится. Не потому что плохой, а потому что невозможно. Понимаешь?
Нина кивнула. Слёзы шли сами по себе, без рыданий, просто катились.
— Я буду у друга, — сказал Вадим. — Позвоню завтра, обсудим практические вещи.
Дверь закрылась. Аккуратно, без хлопка.
Нина стояла в коридоре. В квартире было совсем тихо — даже холодильник не гудел, как будто всё вокруг затихло. Она постояла так минуту, может, две. Потом вернулась на кухню, доделала посуду. Сложила полотенце. Выключила свет.
В комнате легла поверх одеяла, не раздеваясь. Смотрела в потолок. Думала о том, что Вадим ушёл. Что завтра будет звонить про квартиру, про вещи. Что надо будет решать, кто остаётся, кто съезжает. Думала о том, что он был прав — и она это знала, и раньше знала, и всё равно не смогла.
Наверное, это и было самым тяжёлым — не то, что он ушёл, а то, что она понимала: он ушёл не из-за денег. Из-за того, что Нина раз за разом выбирала страх перед матерью — вместо собственной жизни.
Утром телефон завибрировал в половине девятого.
Нина взяла трубку раньше, чем посмотрела, кто звонит.
— Ниночка, — произнёс знакомый голос. Ровный, как всегда. Как будто вчерашнего разговора не было. Как будто вообще ничего не было. — Я звоню узнать, как ты. И ещё хотела сказать — Толе в следующем месяце нужно к врачу, там платный специалист, ты же понимаешь…
Нина сидела на диване и слушала.
Голос матери говорил — привычно, уверенно, с той же интонацией, что и семь лет назад, и пять, и вчера. Ничего не изменилось. Ровным счётом ничего.
Нина закрыла глаза. Телефон был тёплым в руке. За окном шёл дождь — мелкий, осенний, монотонный. Где-то в соседней квартире кто-то включил телевизор.
— Да, мама, — сказала Нина. — Я слышу.
И продолжала слушать.
