— Убери эту тарелку. Мешает. Просто сдвинь её, я тебе сейчас такое покажу, что ты про еду забудешь до завтрашнего вечера. Смотри сюда, Наташа. Смотри внимательно. Это не просто бумага, это наша путевка в жизнь, где не надо считать копейки до аванса.
Виктор даже не разулся. Он влетел в кухню в расстегнутой куртке, от которой пахло сыростью, дешевым табаком и, почему-то, горелым пластиком. Его ботинки, массивные, с толстой рифленой подошвой, оставляли на светлом ламинате грязные, жирные следы уличной слякоти. Но Виктора это не волновало. Он был одержим. В его глазах горел тот самый опасный, фанатичный огонь, который Наталья уже видела пять раз за последние семь лет. Огонь, который всегда, без исключений, превращал их семейный бюджет в пепелище.
Наталья медленно, стараясь не делать резких движений, отодвинула свою тарелку с остывающим борщом. Она не стала указывать мужу на грязную обувь. Сейчас это было бесполезно. Перед ней стоял не муж, а проповедник новой веры.
— Витя, ты опять? — голос её был ровным, сухим, как старый пергамент. — Мы же закрыли тему инвестиций после того, как ты пытался разводить породистых улиток на балконе.
— Забудь про улиток! — Виктор махнул рукой так резко, что чуть не снес солонку. — Это был опыт. Отрицательный результат — тоже результат. А сейчас — верняк. Железобетон. Колян подогнал тему, в которую просто грех не вписаться. Автозапчасти, Наташа! Ты видишь, что в стране творится? Новые тачки стоят как крыло от «Боинга», люди свои старые ведра будут чинить до последнего винтика. Это золотое дно! Рынок пустой, спрос дикий.
Он вывалил на кухонный стол ворох распечаток. Кривые таблицы Excel, какие-то мутные фотографии разбитых в хлам иномарок, скачанные из интернета графики с растущими вверх зелеными стрелками. Бумаги легли поверх клеенки, закрывая собой уютный домашний быт, вторгаясь в него грубой реальностью гаражных кооперативов.
— Схема простая, как автомат Калашникова, — Виктор тыкал пальцем в фотографию сплющенного «Мерседеса». — Мы берем «тоталы». Машины после жестких аварий, которые страховые списывают в утиль. Выкупаем за копейки, разбираем на узлы. Двигатель, коробка, навесное, салон — все это по отдельности стоит в три раза дороже, чем груда металла целиком. Колян знает ангар, где все это можно складировать. У него есть выходы на перекупов. Нужен только стартовый капитал на закупку первой партии доноров.
Наталья смотрела на его палец. Под ногтем была грязь. Кожа на костяшках обветрена. Он выглядел неопрятным, суетливым и жалким в своем стремлении казаться акулой бизнеса.
— И сколько стоит этот твой входной билет в мир богатых? — спросила она, заранее зная, что ответ ей не понравится.
— Пять миллионов, — выпалил Виктор, даже не моргнув. — Это минимум, чтобы взять сразу три нормальных тачки и оборудование. Подъемник, инструмент, аренду ангара проплатить на полгода вперед.
Наталья усмехнулась. Усмешка вышла недоброй, но Виктор, ослепленный своими фантазиями, принял её за заинтересованность.
— У нас на счетах сто сорок тысяч, Витя. И то, это отложенные на отпуск и на лечение моих зубов. Ты предлагаешь мне ходить беззубой, но с коробкой передач от «Мерседеса» в обнимку?
— Да при чем тут твои зубы! — Виктор начал раздражаться, его широкое лицо пошло красными пятнами. — Ты мыслишь мелко, как кассирша в «Пятерочке». Я тебе про миллионы говорю, а ты про пломбы. Деньги есть. Просто они у тебя заморожены. Они лежат мертвым грузом и не работают. Актив должен приносить прибыль, иначе это пассив, который сосет из тебя энергию.
Наталья почувствовала, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, начинает формироваться ледяной ком. Она поняла, к чему он клонит. Он ходил вокруг да около уже неделю, намекал, вздыхал, но вслух произнести боялся. Видимо, Колян и его «гениальная схема» придали ему смелости.
— Ты про бабушкину квартиру? — спросила она тихо.
— Я про ту бетонную коробку, которую ты сдаешь за копейки каким-то студентам! — Виктор ударил ладонью по столу. — Двушка на Ленинском! Ты хоть представляешь, сколько она сейчас стоит? Рынок перегрет, цены на пике. Сейчас идеальный момент, чтобы сбросить этот балласт. Мы продаем её, вкладываемся в оборот, и через год… Наташа, слушай меня, через год мы утроим сумму! Мы не просто вернем квартиру, мы купим тебе пентхаус в новостройке! С панорамными окнами, с консьержем!
Он говорил быстро, захлебываясь слюной, рисуя в воздухе руками воображаемые дворцы. Он уже мысленно продал её наследство, её единственную подушку безопасности, то, что досталось ей от родного человека, и превратил это в груду ржавого железа в холодном ангаре.
— Ты хочешь, чтобы я продала квартиру, в которой выросла моя мать, чтобы ты купил битые машины? — уточнила Наталья. Она смотрела на него не как жена, а как энтомолог на жука, который вдруг начал вести себя неестественно.
— Это просто стены! — заорал Виктор, не выдерживая её спокойствия. — Старые, вонючие стены в сталинке с гнилыми трубами! Ты держишься за прошлое, а я думаю о будущем! Я мужик, я должен обеспечивать семью, мне нужен размах! А ты сидишь на этом сундуке с добром, как собака на сене. Сама не живешь и мне развиваться не даешь. Продай хату, вложись в дело мужа — это твой долг, если хочешь знать! Нормальная жена должна быть соратником, а не гирей на ногах!
Он выпрямился, глядя на неё сверху вниз, пытаясь подавить своим авторитетом, которого у него никогда не было. В его понимании, он предлагал ей сделку века. В её понимании, он предлагал ей прыгнуть в пропасть без страховки, держась за руку с идиотом.
Наталья молча встала, взяла свою тарелку с борщом и вылила содержимое в раковину. Красный бульон растекся по нержавейке, как кровь.
— Суп остыл, — сказала она, не оборачиваясь. — А ты, Витя, бредишь. Иди проспись.
— Я не брежу! — рявкнул он ей в спину, хватая распечатки и тряся ими в воздухе. — Я уже с риелтором договорился на предварительную оценку! Завтра он придет смотреть объект. Так что готовь ключи и предупреди своих жильцов, чтобы сваливали. Мы начинаем большую игру, нравится тебе это или нет.
Наталья медленно закрыла кран. Шум воды стих. В кухне стало очень тихо, и в этой тишине тяжелое дыхание Виктора звучало как работа неисправного парового котла, готового вот-вот взорваться.
Наталья медленно вытерла руки кухонным полотенцем, аккуратно повесила его на ручку духового шкафа и только после этого повернулась к мужу. Её спокойствие было обманчивым, как гладь воды над глубоким омутом, но Виктор, опьяненный перспективой шальных миллионов, этого не замечал. Он все еще стоял в уличной обуви, переминаясь с ноги на ногу, словно пол под ним уже горел, требуя немедленных действий.
— Риелтор, значит, — тихо произнесла она, глядя ему прямо в переносицу. — А ты не забыл, Витя, что квартира оформлена на меня? Что это мое добрачное имущество? Или ты решил, что штамп в паспорте дает тебе право распоряжаться наследством моей бабушки, как мелочью в своем кармане?
— Мы — семья! — взвился Виктор, снова стукнув ладонью по стопке распечаток. — Семья — это общий котел! Общий бюджет, общие риски и общие победы! А ты ведешь себя как крыса, которая заныкала кусок сыра и жрет его под одеялом в одиночку. Я тебе предлагаю реальный бизнес, а ты мне тычешь какой-то бюрократией!
— Реальный бизнес, — повторила Наталья с ледяной интонацией. — Хорошо. Давай поговорим о твоем бизнесе. Давай вспомним твою «криптоферму» образца две тысячи семнадцатого года. Помнишь? Ты тогда взял кредит на триста тысяч, купил какие-то видеокарты у мутного типа на «Авито». Ты уверял меня, что мы через месяц купим дачу.
Виктор поморщился, словно у него заболел зуб: — Ну началось… Это был форс-мажор! Курс обвалился, это волатильность рынка, ты не поймешь!
— Я помню не волатильность, Витя. Я помню, как у нас проводка в коридоре выгорела, потому что твоя этажерка с вентиляторами жрала электричество как целый завод. Я помню, как мы сидели три дня без света и как я оплачивала замену проводки и твои долги по кредиту с отпускных. Это был первый «стартап».
Наталья сделала шаг к нему, и Виктор невольно отступил, упершись поясницей в подоконник. Она загибала пальцы, и каждый загнутый палец был как гвоздь в крышку гроба его амбиций.
— Второй палец. Две тысячи девятнадцатый. «Элитные реплики швейцарских часов». Ты заказал партию из Китая на двести тысяч. Деньги, кстати, взял из заначки на ремонт кухни, даже не спросив меня. «Люди хотят носить Ролекс, но не хотят платить миллионы!» — так ты кричал? И где они теперь?
— Рынок был перенасыщен… — пробурчал Виктор, отводя взгляд. — Конкуренты задавили демпингом.
— Они гниют на балконе, Витя! — голос Натальи стал жестче, в нем зазвенела сталь. — Две коробки китайского хлама, от которого у людей запястья зеленели через день носки. Ты не продал ни одной штуки, зато я полгода выплачивала долг твоей матери, у которой ты тоже умудрился занять. Третий палец? Пожалуйста. Курсы трейдинга. «Я чувствую биржу, Наташа, у меня интуиция». Ты слил сто тысяч за неделю, играя на понижение, пока я ходила в старых сапогах, которые протекали.
— Хватит! — заорал Виктор, и лицо его исказилось злобой. — Хватит меня попрекать! Ты считаешь каждую копейку, как старая бабка! Да, были ошибки! Да, не фортануло! Но кто не рискует, тот не пьет шампанское! А ты… Ты просто боишься успеха. Тебе удобно, чтобы я был неудачником, чтобы на моем фоне выглядеть святой мученицей. Ты меня кастрируешь своим недоверием! Как я могу подняться, если родная жена постоянно бьет по рукам и напоминает про старые промахи?
Он начал мерить шагами маленькую кухню, размахивая руками, задевая шкафы и стулья. Грязь с его ботинок теперь была размазана по всему полу.
— Ты не понимаешь масштаба! — продолжал он, накручивая сам себя. — Авторазбор — это вечная тема! Машины бьются каждый день! Это не биткоины, это железо, оно реальное! А ты вцепилась в эту халупу на Ленинском. Да она сыплется уже! Там трубы менять надо, там соседи — алкаши! Продав её сейчас, мы выходим в кэш на пике рынка. Я уже все посчитал! Мы за год, слышишь, за один год превратим эти пять миллионов в пятнадцать!
— Ты не превратишь их ни во что, кроме долгов, — отрезала Наталья. Она смотрела на него не с жалостью, а с брезгливостью. — Ты профессиональный банкрот, Витя. Ты человек-катастрофа. Я терпела твои эксперименты, пока они касались только наших зарплат. Я закрывала глаза на то, что ты не приносишь в дом денег, а только выносишь. Но квартиру? Мою квартиру? Ты всерьез думаешь, что я отдам тебе единственное, что у меня есть, ради твоей очередной галлюцинации?
Виктор резко остановился. Он подошел к ней вплотную, нарушая все личные границы, нависая над ней тяжелой, агрессивной глыбой. От него пахло потом и адреналином.
— Ты не понимаешь по-хорошему? — прошипел он, брызгая слюной. — Ты думаешь, я тебя спрашиваю? Я тебя перед фактом ставлю. Мне нужны документы на квартиру. Завтра. Утром. Свидетельство о собственности и техпаспорт. Риелтору нужно посмотреть планировку.
— А если нет? — Наталья даже не моргнула, хотя внутри у неё все сжалось от понимания, что перед ней стоит чужой человек.
— А если нет, — Виктор криво усмехнулся, и эта усмешка сделала его лицо уродливым, — то ты узнаешь, что такое жить с мужем, который тебя ненавидит. Ты думаешь, я буду терпеть это унижение вечно? Я найду способ заставить тебя уважать мои решения. Ты обязана меня поддерживать. Обязана! Или ты даешь мне шанс стать человеком, или…
— Или что? — перебила она.
— Или я найду ту, которая поверит в меня! — выкрикнул он лозунг всех обиженных непризнанных гениев. — Ту, которая не будет трястись над бабушкиным наследством, а рискнет ради нашего будущего! А ты останешься одна в своей бетонной коробке, с кошками и своими принципами!
— Документы лежат в сейфе у моих родителей, — солгала Наталья, не отводя взгляда. Ей нужно было время, чтобы осознать одну простую вещь: диалог закончен. Началась война. — И ключи от второй квартиры тоже там.
— Вот и отлично, — Виктор хищно улыбнулся, решив, что она сломалась, что его напор сработал. — Завтра с утра поедешь и заберешь. И не вздумай хитрить, Наташа. Колян ждет деньги к концу недели. Если мы упустим этот ангар, я тебе этого никогда не прощу.
Он схватил со стола кусок хлеба, запихнул его в рот целиком и, громко жуя, вышел из кухни, оставляя за собой шлейф грязи и разрушенных иллюзий о счастливой семейной жизни. Наталья осталась стоять у раковины, слушая, как он в комнате включает телевизор на полную громкость, празднуя победу, которой не было.
Наталья вошла в гостиную и первым делом выдернула шнур телевизора из розетки. Экран погас, оборвав на полуслове бодрого ведущего новостей, и в комнате повисла тяжелая, густая тишина. Виктор, развалившийся на диване с ногами, закинутыми на подлокотник, вздрогнул. Он уже успел расслабиться, уверенный, что жена, как обычно, поворчит, поплачет в ванной, но к утру смирится и сделает так, как он сказал.
— Ты чего творишь? — он привстал, недоуменно моргая. — Самый интерес пропустил, там про курс доллара говорили. Это сейчас важно для закупки.
— Курс доллара тебя больше не касается, Витя, — произнесла Наталья. Её голос звучал глухо, будто она говорила из пустой бочки. Внутри у неё все перегорело. Страх ушел, осталась только брезгливая ясность. — Никакого риелтора завтра не будет. И послезавтра тоже. Я никуда не поеду за документами.
Виктор медленно спустил ноги с дивана. Его лицо, только что расслабленное и самодовольное, начало наливаться темной, дурной кровью. Он не верил своим ушам.
— Ты, кажется, не поняла, — он говорил тихо, с угрожающей хрипотцой. — Я не спрашивал твоего разрешения. Я поставил тебя перед фактом. Мы входим в этот бизнес. Колян уже внес залог за ангар, рассчитывая на мою долю. Ты хочешь, чтобы я перед пацанами балаболом выглядел? Ты меня подставить решила?
— Мне плевать на твоего Коляна, на его ангар и на то, кем ты там выглядишь, — Наталья стояла посреди комнаты, скрестив руки на груди. Она смотрела на мужа, как на посторонний, неприятный предмет, случайно оказавшийся в её чистой гостиной. — Эта квартира — память о моей бабушке. Это моя страховка. Это единственное, что у меня есть своего. И я не дам тебе спустить её в унитаз, как ты спустил все наши накопления за десять лет.
Виктор вскочил. Он был страшен в гневе — крупный, потный, с раздувающимися ноздрями. Он подлетел к ней в два шага, навис скалой, пытаясь задавить морально, как делал это всегда, когда заканчивались аргументы.
— Твоего? — заорал он, брызгая слюной. — А я кто здесь? Мебель? Прислуга? Я десять лет живу в этих стенах! Я тут обои клеил! Я этот плинтус прибивал! Это наш дом! И если мне, главе семьи, нужен ресурс для рывка, ты обязана его дать! Ты жена или кто? Ты должна в ногах валяться и благодарить, что я пытаюсь вытащить нас из этого болота, а не сидеть на попе ровно!
Он схватил со стола пульт и с силой швырнул его в угол. Пластик с треском разлетелся, батарейки покатились по паркету.
— Ты эгоистка, Наташа! — продолжал он орать, накручивая себя. — Мещанка! Тебе лишь бы копейки считать. А я мыслю масштабно! Пентхаус, понимаешь? Жизнь на другом уровне! А ты вцепилась в эту халупу! Да я тебя из грязи достал, ты без меня — ноль! Кто на тебя посмотрит? Кому ты нужна со своим занудством? Я терплю тебя, даю тебе шанс стать королевой, а ты мне нож в спину?
Наталья слушала этот поток грязи и чувствовала, как с глаз спадает последняя пелена. Перед ней стоял не непонятый гений, не запутавшийся мечтатель. Перед ней стоял обычный, жадный паразит. Существо, которое годами питалось её ресурсами, её зарплатой, её нервами, а теперь, когда еда закончилась, решило сожрать саму оболочку — её недвижимость.
Она сделала шаг назад, чтобы не чувствовать его запаха, и, глядя ему прямо в налитые злобой глаза, произнесла то, что крутилось у неё на языке весь вечер. Она говорила четко, чеканя каждое слово, чтобы до него наконец дошло.
— Ты всерьез думал, что я продам свою добрачную квартиру, чтобы вложить деньги в твой сомнительный бизнес с перепродажей запчастей? Да ты за десять лет ни одной копейки в дом не принес, только и делаешь, что прогораешь! Ищи дуру в другом месте, а ключи от моей квартиры положи на стол и выметайся!
Виктор замер, открыв рот. Он никогда не слышал от неё такого тона. Обычно она увещевала, просила, плакала. Но никогда не била фактами наотмашь.
— Ты паразитируешь на мне всю нашу жизнь! «Обои он клеил»? Эти обои куплены на мою премию! Плинтус ты прибил криво, и мне пришлось вызывать мастера переделывать, — продолжала она, и её трясло от адреналина, но голос не дрогнул. — Найди себе ту, которая продаст почку ради твоих фантазий. А ключи от моей квартиры положи на стол и выметайся.
Повисла пауза. Такая плотная, что её можно было резать ножом. Виктор смотрел на неё, и в его взгляде недоумение сменялось чистой, незамутненной ненавистью. Он понял, что манипуляция не сработала. Что привычная схема «надавил — получил» дала сбой. И тогда он решил пойти ва-банк.
— Выметайся? — переспросил он тихо, и от этого тона у Натальи по спине пробежал холодок. — Ах вот как мы заговорили… Ты меня выгоняешь? Из моего дома? После всего, что я для тебя сделал?
Он резко развернулся, схватил стул и с грохотом опустил его ножками об пол, оставляя вмятины на ламинате.
— Хрен тебе! — рявкнул он. — Никуда я не пойду. Я тут прописан… Ах да, не прописан, временная регистрация кончилась месяц назад. Но это не важно! Я тут живу! Здесь мои вещи! Здесь моя аура! Ты не имеешь права меня выгонять на ночь глядя! Я муж! И если ты не хочешь по-хорошему, будет по-плохому.
Он подошел к серванту, где стояла вазочка с мелочью и ключами, перевернул её, высыпая содержимое на пол.
— Ты документы отдашь, — сказал он, наступая на рассыпанные монеты. — Никуда не денешься. Я тебе жизнь устрою такую, что ты сама умолять будешь эту квартиру продать, лишь бы я отстал. Я Коляна сюда приведу жить. Мы тут офис устроим. Склад устроим прямо в гостиной! Будем тут двигатели перебирать на твоем паркете! Посмотрим, как ты тогда запоешь!
— Ты мне угрожаешь? — спросила Наталья, чувствуя, как страх сменяется холодной решимостью действовать.
— Я предупреждаю! — Виктор осклабился. — Ты думала, я шутки шучу? Я мужик, я свое возьму. Или мы партнеры, или ты враг. А с врагами на войне не церемонятся. Ты сама выбрала этот путь, Наташа. Не хочешь по-хорошему — будем ломать. Я сейчас пойду пиво возьму, сяду тут и буду думать, как перепланировку делать. А ты пока поплачь, подумай. Утро вечера мудренее. Глядишь, и документы найдутся.
Он демонстративно отвернулся, всем своим видом показывая, что разговор окончен и он здесь хозяин положения. Он был уверен, что запугал её. Что она сейчас забьется в угол и сдастся. Он не видел её глаз. В них больше не было ни капли сомнения. Виктор сам только что подписал себе приговор, перейдя от роли непутевого мужа к роли оккупанта. Наталья поняла: жить с террористом она не будет ни секунды.
Виктор, довольный собой, прошел на кухню и с хозяйским видом открыл холодильник. Он достал банку пива, которую припрятал еще вчера, и с громким шипением вскрыл её. Этот звук показался ему салютом в честь его победы. Он был искренне уверен, что преподал жене урок, что она сейчас сидит в спальне, размазывает сопли по лицу и осознает, как была неправа. Женщины, по мнению Виктора, любили силу. Им нужно было показать кулак, чтобы они начали ценить ладонь. Он сделал большой глоток, отрыгнул и включил на телефоне какой-то стрим про автомобили, чувствуя себя властелином мира.
Наталья в это время действительно находилась в спальне. Но она не плакала. Её лицо было сухим и неподвижным, словно высеченным из мрамора. Внутри неё включился какой-то аварийный механизм, который отключил эмоции, оставив только холодную, расчетливую логику. Она открыла шкаф-купе. С одной стороны висели её платья и блузки, аккуратно отглаженные, пахнущие лавандой. С другой — царил хаос вещей Виктора: растянутые свитера, джинсы с вытянутыми коленями, рубашки, которые он считал «статусными», хотя они были куплены на распродаже пять лет назад.
Наталья достала с антресоли большую синюю спортивную сумку — ту самую, с которой Виктор когда-то пришел к ней жить. Тогда в ней лежала пара носков и большие надежды. Теперь она собиралась наполнить её разочарованием.
Она действовала методично, как патологоанатом. Никакой злости, никакого швыряния вещей. Она просто брала стопку его футболок и плотно укладывала на дно. Следом полетели джинсы. Она не проверяла карманы, ей было всё равно, остались ли там чеки или мелочь. Это больше не её забота. Она сгребла с полки его зарядные устройства, моток проводов, который он называл «техническим запасом», и старый ноутбук с залитой пивом клавиатурой.
— Ты чего там притихла? — раздался голос Виктора из коридора. Он появился в дверном проеме, опираясь плечом о косяк, с банкой в руке. На его лице играла снисходительная улыбка. — Вещи собираешь? К маме решила свалить? Ну давай, давай. Побегай. Через два дня сама приползешь, когда поймешь, что никому ты с прицепом своих комплексов не нужна.
Наталья не ответила. Она подошла к прикроватной тумбочке, открыла ящик и достала его документы: паспорт, военный билет, права. Всё это полетело в боковой карман сумки.
Виктор нахмурился. Улыбка медленно сползла с его лица, сменившись недоумением. Он увидел, что она пакует не свои вещи. Она паковала его.
— Э, алло! Ты че творишь? — он сделал шаг в комнату, пиво в банке плеснуло на пол. — Ты совсем берега попутала? А ну положи на место!
— Ванная, — произнесла Наталья, проходя мимо него, будто он был пустым местом. Она зашла в ванную комнату, сгребла с полки его бритву, помазок с засохшей пеной, зубную щетку с растрепанной щетиной и полупустой флакон дезодоранта.
Вернувшись в спальню, она бросила рыльно-мыльные принадлежности поверх одежды и с резким, жужжащим звуком застегнула молнию. Этот звук — «вжжжик» — прозвучал в тишине квартиры как выстрел контрольного в голову их браку.
— Ты глухая? — Виктор побагровел. Он поставил банку на комод, оставив на полировке мокрый след, и двинулся к ней. — Я сказал, разбери сумку. Я никуда не пойду. Ты меня не выгонишь. Это и мой дом тоже!
Наталья, не глядя на него, подняла тяжелую сумку. Мышцы на её руках напряглись. Она молча пошла в прихожую. Виктор, растерявшись от её железобетонного спокойствия, засеменил следом, пытаясь схватить её за локоть, но Наталья резко дернула плечом, сбрасывая его руку, как назойливое насекомое.
— Не трогай меня, — сказала она тихо, но так, что Виктор отдернул руку, словно обжегся. — Если ты сейчас же не уйдешь, я вызову наряд и скажу, что в моей квартире находится посторонний агрессивный мужчина без прописки. И поверь, Витя, у меня хватит хладнокровия написать заявление.
Она подошла к входной двери, открыла оба замка — верхний и нижний. Щелчки механизмов звучали как отсчет таймера. Затем она распахнула тяжелую металлическую дверь настежь.
— Твои вещи, — Наталья выставила сумку на лестничную площадку. — Твои амбиции. Твой бизнес. Всё там. Забирай.
Виктор стоял в коридоре, хватая ртом воздух. Он смотрел то на сумку, одиноко стоящую на грязном бетоне подъезда, то на жену. Он не верил. В его картине мира бабы так не поступали. Они должны были истерить, бить посуду, но не выставлять мужика за дверь с холодным лицом киллера.
— Ты пожалеешь, Наташа! — заорал он, пытаясь вернуть контроль над ситуацией криком. — Ты сдохнешь тут одна! Ты никому не нужна! Я уйду! Да! Я уйду к пацанам! Мы поднимемся, я буду миллионером, а ты будешь локти кусать, глядя на меня из окна своей жалкой хрущевки! Ты у меня на коленях ползать будешь!
Он шагнул за порог, чтобы схватить сумку и, возможно, швырнуть её обратно в квартиру, чтобы продемонстрировать силу. Это была его ошибка. Как только он оказался на лестничной клетке, Наталья мгновенно захлопнула дверь.
Грохот металла о металл эхом разлетелся по всему подъезду. Следом раздались сухие, быстрые обороты ключа. Один, два, три, четыре. Верхний замок. Нижний замок. И, наконец, ночная задвижка.
Виктор остался стоять перед глухой, темно-коричневой стальной стеной. Он был в домашних трениках и футболке, а в квартире остались его куртка и ботинки. Осознание этого факта накрыло его не сразу. Сначала он начал колотить кулаками в дверь.
— Открой! Открой, сука! — орал он, пиная металл босой ногой. — Куртку отдай! Ботинки отдай! Ты не имеешь права! Это незаконно! Наташа!
За дверью было тихо. Наталья стояла в прихожей, прислонившись лбом к холодной стали двери. Она слышала его крики, слышала, как он перешел от угроз к жалобам, а потом и к попыткам давить на жалость.
— Натусик, ну ты чего… Ну погорячились… Открой, холодно же. Ну прости, дурак я. Давай поговорим… Я всё понял, не будем продавать… Наташа, я тебя люблю!
Наталья закрыла глаза. Она не чувствовала ни любви, ни жалости. Только брезгливость и огромное, всепоглощающее облегчение. Будто у неё годами болела голова, и вдруг боль исчезла. Она посмотрела на его ботинки, сиротливо стоящие на коврике — грязные, растоптанные, чужие. Завтра она выставит их за дверь вместе с курткой. А сегодня она просто пойдет спать.
Она отлепилась от двери, прошла в кухню, где на комоде осталась стоять банка с недопитым пивом. Наталья взяла её и с нескрываемым удовольствием вылила содержимое в раковину, а пустую жесть отправила в мусорное ведро. В квартире пахло не скандалом, а чистотой. Она наконец-то осталась одна. И это было лучшее чувство за последние десять лет…
