Конверт лежал на столе вскрытым.
Екатерина заметила это сразу — ещё с порога, даже не успев снять пальто. Белый прямоугольник, который утром аккуратно лежал в шкафу, теперь валялся прямо посередине кухонного стола, надорванный сбоку. Рядом стоял Роман, и одного взгляда на его ссутуленную спину хватило, чтобы понять: случилось что-то нехорошее.
— Привет, — сказала Екатерина, прислоняясь к дверному косяку.
Ноги гудели. Двенадцать часов на ногах, шесть операций, две экстренные — обычный день в хирургическом отделении. Медсестра высшей категории, пятнадцать лет стажа, руки, которые не дрожат даже после суточного дежурства. Но сейчас эти руки вдруг стали ватными.
— Катя, ты только не злись сразу, — муж повернулся, и женщина увидела то самое выражение лица. Виноватое, но с вызовом. Как у ребёнка, который знает, что натворил, но уже приготовил оправдание.
— Что случилось?
— У мамы холодильник сломался. Окончательно. Мастер сказал — ремонту не подлежит.
Екатерина медленно стянула пальто и повесила на крючок. Прошла к раковине, открыла воду, начала мыть руки — долго, тщательно, как перед операцией. Это давало время подумать. Время не сорваться.
— И?
— Ну… Пенсия у неё маленькая, ты знаешь. А холодильники сейчас стоят… — Роман развёл руками, будто показывая размер проблемы. — Я пообещал, что мы поможем.
Вода текла по пальцам — холодная, почти ледяная. Екатерина смотрела, как струйки стекают в раковину, и считала про себя. Раз, два, три… На семи обычно отпускало. На двенадцати можно было разговаривать спокойно.
До двенадцати досчитать не получилось.
— Ты пообещал, — повторила женщина, закрывая кран. — Не спросив меня.
— Катя, ну это же срочно. У неё продукты испортятся.
— А как же наши планы? Своя квартира подождёт ещё год. Или пять. Или десять.
Роман поморщился, словно от зубной боли.
— Опять ты про квартиру. Мы же не на улице живём, есть крыша над головой…
— Съемная, Рома. В которой ремонта не было лет десять, тонкие стены, мебель старая. Я хочу нормальных условий.
Муж отвернулся к окну. За стеклом темнел ноябрьский вечер — ранние сумерки, голые ветки тополя, тусклый свет фонаря во дворе.
— Мама одна, — сказал Роман, не оборачиваясь. — Отец умер, братьев-сестёр нет. Кроме меня, ей помочь некому.
— У Полины Михайловны есть квартира. Двухкомнатная. В хорошем районе. Если так туго с деньгами — пусть сдаст одну комнату.
— Ты серьёзно сейчас? Пускать чужих людей к пожилому человеку?
— А пускать руку в мой карман каждый месяц — это нормально?
Роман резко развернулся. Глаза сузились, на скулах заходили желваки.
— В твой карман? Я тоже, между прочим, зарабатывал. До сокращения.
— До сокращения — да. Три месяца назад. А сейчас ты сидишь дома и ищешь себя. И я это терплю, Рома. Не попрекаю. Но эти деньги, — Екатерина кивнула на конверт, — это мои сверхурочные. Мои ночные смены. Мои выходные, которые я провела в операционной вместо того, чтобы отдыхать.
— Деньги в семье общие.
— Правда? А почему тогда твоя зарплата, когда она была, уходила на твои нужды? Новый телефон, подписки, пиво с друзьями по пятницам? Это было твоё. А мои деньги — наши общие?
Женщина подошла к столу и взяла конверт. Заглянула внутрь — пусто. Сердце ёкнуло и провалилось куда-то в желудок.
— Где деньги, Рома?
— Я… отвёз маме. Днём.
Екатерина опустилась на табурет. Медленно, как будто боялась промахнуться мимо сиденья. В конверте было восемьдесят тысяч. Почти три месяца экономии, отказов от всего — от нормальной еды, от косметики, от поездки к подруге в другой город на юбилей.
— Ты отвёз деньги. Даже не дождавшись меня.
— Мама плакала по телефону. Говорила, что всё пропадёт без холодильника…
— Полина Михайловна плачет каждый раз, когда ей что-то нужно. Совсем недавно плакала из-за стиральной машины. Позапрошлом — из-за зубов. Теперь холодильник. Что будет в следующем месяце? Телевизор? Диван? Новые шторы?
Роман стукнул кулаком по столу. Не сильно, но звук получился резкий, неприятный.
— Хватит! Это моя мать! Она меня вырастила, ночей не спала, когда я болел!
— И теперь ты расплачиваешься. Моими руками, — Екатерина подняла ладони, показывая мужу. — Видишь? Сухие от мыла и перчаток. Мозоли. Я стою по двенадцать часов в операционной, чтобы люди выживали. А потом прихожу домой — и узнаю, что мои деньги уже уехали к твоей мамаше на холодильник.
— Не называй её так.
— Как — так?
— «Мамаша». С таким презрением.
— А как мне её называть? Полина Михайловна не поздравила меня с днём рождения в прошлом месяце. Зато прекрасно помнит, когда у меня зарплата и когда премия.
Роман вскочил, едва не опрокинув табурет.
— Да что ты понимаешь! У тебя родители живы, здоровы, на пенсии в Краснодаре виноград выращивают! А моя мама — одна, в холодной квартире, с дохлым холодильником!
— Квартира у Полины Михайловны не холодная. Я была там в сентябре. Двадцать пять градусов, духота, она ещё жаловалась, что батареи слишком горячие.
— Ты всё переворачиваешь!
— Я просто помню. У меня профессиональная память, Рома. Я запоминаю детали, это часть работы. И я помню, что три месяца назад мы отдали Полине Михайловне сорок тысяч на зубы. Два месяца назад — тридцать пять на стиральную машинку. Теперь восемьдесят на холодильник. Это сто пятьдесят пять тысяч за три месяца. На одну пенсионерку.
Муж замер на полушаге.
— Ты считаешь?
— Конечно, считаю. Кто-то же должен.
— Это мерзко. Считать деньги, когда речь о помощи близким.
— Знаешь, что мерзко? — Екатерина встала, и они оказались друг напротив друга, разделённые только кухонным столом. — Мерзко — это когда твоя мама звонит не тебе, а мне. Напрямую. Рассказывает про свои беды, про маленькую пенсию, про одиночество. А потом добавляет: «Катенька, ты ведь поможешь? Ты же добрая девочка, не то что некоторые».
— Мама так не говорит.
— Говорит. Ты просто не слышишь, потому что тебе она говорит другое. Тебе она жалуется на меня — что я жадная, что считаю каждую копейку, что не уважаю старших. А мне — давит на жалость и совесть. Классическая манипуляция, Рома. Я в больнице такое каждый день вижу.
Роман побледнел. Потом покраснел. Потом снова побледнел — лицо менялось так быстро, что Екатерина невольно отметила: давление скачет, нехорошо.
— Ты называешь мою мать манипулятором?
— Я называю вещи своими именами.
— Всё, хватит! — муж рванулся к столу, схватил пустой конверт и скомкал его в кулаке. — Я не буду это слушать! Ты озлобилась на весь мир, Катя. Ты стала… чёрствой какой-то. Сухой. В тебе не осталось ничего человеческого.
— У меня не осталось денег, Рома. Ничего человеческого — осталось. Деньги — закончились.
Повисла тишина. За стеной у соседей работал телевизор — какое-то ток-шоу, крики, аплодисменты. Обычный вечер в обычной пятиэтажке.
Екатерина опустилась обратно на табурет и посмотрела в окно. Фонарь во дворе мигнул и погас — старая проводка, коммунальщики обещали починить ещё летом. Теперь двор тонул в темноте, и только окна соседних домов светились жёлтыми квадратами.
— Помнишь, как мы мечтали? — спросила женщина тихо. — Два года назад, когда только поженились. Ты показывал мне объявления о продаже квартир. Говорил: вот эта хорошая, смотри, какой балкон. Или: тут рядом парк, будем по утрам бегать.
— Катя…
— Мы считали, сколько нужно накопить. Составляли план. Ты говорил — за три года точно соберём на первоначальный взнос. И я верила, Рома. Работала сверхурочно, бралась за любые смены. Думала — это ради нашего будущего.
— Обстоятельства изменились.
— Обстоятельства — это твоё сокращение. Это я понимаю и не виню. Но деньги твоей маме — это не обстоятельства. Это выбор. Твой выбор.
Роман стоял посреди кухни, сжимая в руке смятый конверт. Его плечи опустились, голова склонилась — поза человека, который знает, что виноват, но не может это признать.
— Она моя мать, — повторил муж глухо. — Единственная.
— А я твоя жена. Тоже единственная. По крайней мере, была.
Последние два слова повисли в воздухе, как дым от погасшей спички.
— Что значит — была? — Роман поднял голову.
— То и значит. Я больше не могу так, Рома. Не хочу.
— Ты что… Из-за денег? Из-за каких-то бумажек ты готова разрушить семью?
Екатерина невесело усмехнулась.
— Какую семью? Ту, где я работаю на двух ставках, а ты сидишь дома и отвозишь мою зарплату своей маме? Где твои интересы — на первом месте, её интересы — на втором, а мои — где-то в конце списка?
— Это неправда!
— Правда. Просто ты её не видишь. Или не хочешь видеть.
Роман шагнул к жене.
— Катя, давай поговорим нормально. Без эмоций. Ты устала, я понимаю…
— Не прикасайся ко мне.
Женщина отстранилась, выставив руку. Жест вышел резким, почти защитным — как будто она ожидала удара.
— Ты меня боишься? — голос мужа дрогнул. — Серьёзно?
— Я боюсь того, что вижу. Человека, который забрал мои деньги без спроса. Который считает это нормальным. Который сейчас стоит и убеждает меня, что я неправа.
— Потому что ты неправа!
— Нет, Рома. Неправ — ты. И твоя мама тоже неправа. И вся ваша система, где младшее поколение должно содержать старшее — неправа. У Полины Михайловны есть пенсия, есть квартира. Если этого не хватает — есть социальная помощь, есть субсидии, есть тысяча способов решить проблему. Но она выбирает самый простой — позвонить и поплакать. А ты выбираешь самый простой — залезть в мой кошелёк.
Муж отступил на шаг. Потом ещё на один. Его спина упёрлась в холодильник — их собственный, старый, но работающий.
— Удобно устроилась твоя мамаша, — женщина произнесла эти слова тихо, почти шёпотом, но в тишине кухни они прозвучали оглушительно. — Как кризис — так сразу ко мне в кошелёк.
Роман дёрнулся, будто от удара током.
— Что ты сказала?
— Ты слышал.
— Как ты смеешь так говорить о моей матери?!
— Я говорю правду. Женщина, которая за два года ни разу не пригласила нас на ужин. Которая приезжает только когда ей что-то нужно. Которая смотрит на меня как на обслугу при своём сыне.
Лицо Романа исказилось. Такого выражения Екатерина у него никогда не видела — смесь ярости, обиды и чего-то ещё, похожего на ненависть.
— Ты… — муж задохнулся от возмущения. — Ты понимаешь, что сейчас сказала?
— Понимаю.
— И не извинишься?
— Нет.
Роман сорвался с места. Прошёл мимо жены, едва не задев плечом, выскочил в коридор. Загремел дверцами шкафа, зашуршал одеждой.
— Что ты делаешь? — Екатерина вышла следом.
— Собираю вещи. Раз я такой плохой, раз моя мать — мамаша, раз мы тебе не нужны — я уйду. К ней уйду. Хоть там меня любят.
Женщина прислонилась к стене и скрестила руки на груди. Смотрела, как муж запихивает в спортивную сумку свитера и джинсы, как хватает с полки бритву и зубную щётку.
— Рома.
— Что?!
— Ключи оставь.
Муж замер.
— В смысле — оставь?
— В прямом. Если уходишь — уходи насовсем. Не надо потом возвращаться за вещами, за книгами, за чем-то ещё. Забирай сейчас всё, что хочешь. Но ключи — верни.
— Ты меня выгоняешь?
— Нет. Ты сам уходишь. Я просто уточняю условия.
Роман медленно выпрямился. В его руках болтался одинокий носок — чёрный, с дыркой на пятке. Екатерина когда-то смеялась над этой его привычкой — носить вещи до последнего, пока не развалятся окончательно. Теперь было не смешно.
— Ты правда этого хочешь? — голос мужа стал другим. Тише. Испуганнее.
— Я хочу нормальной жизни. Где меня уважают. Где считаются с моим мнением. Где мои деньги — это мои деньги, а не касса взаимопомощи для твоих родственников.
— Я могу измениться…
— Можешь. Но не со мной. Мне уже нечего тебе дать, Рома. Ни денег, ни терпения, ни любви. Ты всё израсходовал. За два года — полностью.
Муж стоял в коридоре — растерянный, с сумкой в одной руке и носком в другой. Таким жалким Екатерина его ещё не видела. И, наверное, раньше это бы её тронуло. Разжалобило. Заставило отступить, простить, принять обратно.
Но сегодня внутри было пусто. Как в том конверте.
— Ключи, — повторила женщина.
Роман дёрнул плечом, полез в карман, швырнул связку на тумбочку. Металл звякнул о дерево.
— Останешься одна, в этой дыре, со своими сверхурочными. И никто тебе не поможет.
— Мне уже никто не помогает, Рома. Последние полгода точно.
— Я искал работу!
— Ты сидел на диване и листал телефон. Это разные вещи.
Муж рванул дверь так, что та ударилась о стену. Штукатурка посыпалась — старая, жёлтая, давно требовавшая ремонта.
— Прощай, — бросил Роман через плечо. — И не звони. Никогда.
— Не буду.
Дверь захлопнулась. Шаги загрохотали по лестнице — вниз, вниз, вниз. Потом хлопнула подъездная дверь, и наступила тишина.
Екатерина постояла в коридоре ещё минуту. Посмотрела на ключи, сиротливо лежавшие на тумбочке. На вешалку, где остались только её вещи. На полку, с которой исчезла мужская бритва.
Потом вернулась на кухню и села за стол.
Конверт всё ещё лежал там — скомканный, пустой. Женщина разгладила его ладонью, расправила заломы. Бумага была тёплой от её рук.
Восемьдесят тысяч. Три месяца экономии. Сверхурочные. Три ночных смены. Всё это — на холодильник для Полины Михайловны.
Екатерина засмеялась. Негромко, невесело — истеричный смех. Встала, открыла форточку, впустила холодный ноябрьский воздух. Постояла, глядя на тёмный двор, на редкие освещённые окна.
Странное дело — она не чувствовала ни боли, ни обиды. Только усталость. И что-то ещё, незнакомое. Лёгкость, может быть? Как будто с плеч сняли рюкзак, который она тащила так долго, что забыла, каково это — ходить без него.
На следующее утро Екатерина проснулась от тишины. Никто не храпел рядом. Никто не шуршал телефоном. Никто не занимал ванную по часу, пока она ждала своей очереди перед работой.
Женщина сварила кофе — крепкий, без сахара, как любила. Выпила его, стоя у окна и глядя, как светлеет небо над крышами. Потом достала блокнот и начала считать заново.
Восемьдесят тысяч — ушли. Но зарплата будет через неделю. И премия за ночные смены. И отпускные, которые она не брала два года. Если посчитать…
К полудню план был готов. Строгий, чёткий, расписанный по месяцам. Без статьи «помощь родственникам мужа». Без графы «непредвиденные расходы на свекровь». Только её доходы и её расходы.
Екатерина посмотрела на цифры и улыбнулась. Первоначальный взнос на однушку в новостройке — через два года. Не через пять лет, как планировали когда-то. Через три года.
Оказывается, одной — быстрее.
Телефон зазвонил ближе к вечеру. Незнакомый номер. Екатерина сбросила — некогда было разговаривать с рекламой. Перезвонили. Сбросила снова.
На третий раз пришло сообщение: «Катенька, это Полина Михайловна. Рома сказал, вы поссорились. Позвони мне, пожалуйста. Нужно поговорить».
Женщина долго смотрела на экран. Потом открыла настройки и нажала «заблокировать номер».
На следующий день пришло сообщение с другого номера — видимо, от соседки или подруги свекрови. «Катя, Полина Михайловна очень переживает. Позвони ей».
Заблокировала и этот.
Через неделю — ещё одно. «Катя, как вам не стыдно. Бросить мужа из-за денег. Полина Михайловна плачет каждый день. Вы бессердечная женщина».
Екатерина прочитала, усмехнулась и заблокировала. Бессердечная — это интересно. Двенадцать часов в день спасать чужие жизни — и быть бессердечной. Ну-ну.
Развод оформили через месяц. Роман не пришёл на слушание — прислал заявление о согласии. Делить было нечего: квартира съемная, совместного имущества за два года не нажили. Судья посмотрела на дело, вздохнула и четко сказала: «Брак расторгнут».
Екатерина вышла из здания суда и остановилась на крыльце. Шел мелкий снег, люди спешат по своим делам. Обычный день. Обычный город. Обычная жизнь — только теперь другая.
Женщина достала телефон и открыла приложение банка. Посмотрела на сумму накоплений — за месяц прибавилось тридцать тысяч. Без Романа и его мамы откладывать стало в три раза легче.
Екатерина убрала телефон в карман и пошла к метро. Впереди был вечер, свободный от работы. Можно было зайти в кафе, выпить горячего шоколада, посидеть с книгой. Давно она такого не позволяла себе — всё экономила, всё откладывала на потом.
Потом наступило. Свобода. Чужие люди. Чужие проблемы. Больше не её.
Кофейня на углу оказалась полупустой — редкость для вечера пятницы. Екатерина заказала латте и кусок чизкейка, села у окна. За стеклом падал снег, прохожие прятали лица в воротники, машины ползли по заснеженной дороге.
Женщина достала блокнот и открыла страницу с планом. Провела пальцем по колонке цифр, остановилась на последней строчке.
Два года. Это много и мало одновременно. Много — если считать каждый. Мало — если просто жить.
Екатерина закрыла блокнот и отпила кофе. За соседним столиком девушка громко жаловалась подруге на парня, который не хочет жениться. Подруга кивала и советовала «дать ему время».
Время. Забавное слово. Можно давать его кому-то, можно тратить на кого-то, можно терять впустую. А можно — просто жить. Для себя.
Екатерина улыбнулась и откусила кусочек чизкейка. Сладкий, с лёгкой кислинкой — именно такой, как она любила.
Оказывается, она помнила, что любит. Просто давно не спрашивала себя об этом.
