— Ну как вы там, доченька? Костя не обижает?
Женя улыбнулась, прижимая телефон к уху. За окном моросил ноябрьский дождь, капли стекали по стеклу кривыми дорожками.
— Всё хорошо, мам. Живём, работаем. Костя вчера полку повесил в коридоре.
— Ну и славно, — голос мамы звучал тепло, но с лёгкой тревогой. — Вы там если что — приезжайте. У нас солнце, море рядом. Отец на рыбалку ходит каждое утро.
— Приедем, мам. Летом обязательно.
Попрощались. Женя положила телефон на подоконник и посмотрела на магнитик из Геленджика, прилепленный к холодильнику. Два года назад родители уехали на юг, поближе к морю и к маминой сестре. Оставили ей двухкомнатную квартиру на Лизюкова — дочка взрослая, работает, пусть живёт.
А через два месяца после их отъезда появился Костя.
Женя до сих пор помнила тот день. В обувном магазине, где она работала старшим продавцом, заискрила проводка прямо над кассой. Управляющая вызвала электрика из обслуживающей компании. Пришёл парень в синей спецовке, с чемоданчиком инструментов. Невысокий, крепкий, с ямочкой на подбородке.
— Где тут у вас проблемы с электричеством? — спросил он с порога, улыбнулся, и Женя почему-то засмеялась в ответ.
Он провозился час, починил. Уже собирал инструменты, а сам всё поглядывал на неё. Потом спросил, где тут поблизости нормальный кофе. Женя показала. Он предложил сходить вместе — она почему-то согласилась. Через неделю они гуляли по набережной. Через четыре месяца расписались. Без свадьбы, без платья — просто зашли в загс, а вечером посидели вдвоём в кафе.
Женя тогда думала: вот оно, счастье. Простое, без фейерверков, но настоящее.
— Опять мать звонила?
Она вздрогнула. Костя стоял в дверях кухни, вытирая руки полотенцем.
— Да, узнавала как мы.
— Проверяет, значит. Не обижаю ли её доченьку в её квартире.
Женя поймала что-то новое в его голосе. Царапнуло, но она не придала значения.
— Костя, она просто волнуется. Они далеко.
— Да понял я, понял.
Он прошёл к холодильнику, достал колбасу, начал резать бутерброд. Молча. Женя смотрела на его спину и пыталась понять, откуда взялась эта интонация. Раньше он шутил про тёщу, а теперь…
Через неделю пришла Валентина Петровна.
Свекровь появлялась часто — то пирожки принесёт, то просто «мимо проходила». Женя поначалу радовалась: своих родителей рядом нет, а тут хоть какая-то семья. Но с каждым визитом что-то менялось.
— Хорошо устроились, — Валентина Петровна обвела взглядом кухню. — Квартирка небольшая, но уютная. Повезло тебе, что родители оставили. Не каждому так везёт.
Женя молча кивнула, доставая чашки.
— Только вот Костик мой… — свекровь понизила голос, хотя сын был в комнате. — Он мне жаловался, знаешь. Говорит, как будто в гостях живу. Прописка только, а по сути — никто.
Женя замерла с чайником в руках.
— Он так сказал?
— Мужчины, Женечка, они гордые. Им важно чувствовать себя хозяевами. Вот у Кузьминых, знаешь их? Сын с женой душа в душу живут. Всё общее — и машина, и квартира. Хотя квартиру её родители почти целиком оплатили. Но они оформили пополам, по-честному.
Женя поставила чайник на плиту. Руки немного дрожали.
— У нас всё хорошо, Валентина Петровна. Мы разберёмся.
— Конечно, конечно, — свекровь мягко улыбнулась. — Я просто говорю, что семья на доверии строится. Мы с моим Георгием, царствие ему небесное, сорок лет прожили — и всё было общее. Каждая копейка, каждый гвоздь. Потому и выстояли.
Женя промолчала, разливая чай. Валентина Петровна посидела ещё полчаса, поговорила с сыном о каких-то родственниках, потом засобиралась. Уже в дверях обернулась:
— Ты подумай, Женечка. Просто подумай.
Вечером Женя попыталась поговорить с Костей. Он сидел перед телевизором, щёлкал каналы.
— Кость, твоя мама сегодня говорила… ты правда чувствуешь себя здесь чужим?
Он не сразу ответил. Пульт замер в руке.
— А как мне себя чувствовать? Я тут живу, плачу за свет, за воду, полку вон повесил. А по бумагам — просто прописан. Как квартирант.
— Но мы же вместе живём. Какая разница, на кого оформлено?
— Разница есть, Жень. На бумаге всё твоё. Только твоё.
Она хотела сказать, что бумаги — это формальность. Что главное — они вместе. Но что-то остановило. Может, его взгляд — тяжёлый, чужой. Или то, как он произнёс «твой» — с нажимом, почти с обидой.
В ту ночь она долго не могла заснуть. Лежала, слушала его дыхание рядом и думала: когда он успел так измениться? Или он всегда был таким, просто она не замечала?
На тумбочке тихо светился экран его телефона. Входящее сообщение. Она скосила глаза: «Мама».
Три часа ночи. О чём можно писать матери в три часа ночи?
Утром Женя решила не спрашивать про ночное сообщение. Мало ли — может, матери плохо стало, может, что-то срочное. Не хотела начинать день с разборок.
Дни потекли дальше. Свекровь заходила раз в неделю, иногда чаще. Всё те же разговоры — про Кузьминых, про доверие, про «настоящую семью». Женя научилась кивать и переводить тему. Костя стал спокойнее, меньше дёргался из-за квартиры. Или просто затаился — она не понимала.
А через полгода Женя узнала, что беременна. Костя обрадовался, обнял её, кружил по комнате. Валентина Петровна примчалась в тот же вечер с тортом и пинетками — будто только и ждала сигнала.
— Вот теперь настоящая семья! — приговаривала она, накрывая на стол. — Теперь всё по-взрослому будет.
Женя тогда ещё радовалась этим словам. Думала — может, и правда всё наладится. Ребёнок, общие заботы, какие там квартиры.
Родила она в мае. Мальчик, три двести, назвали Ваней. Мама позвонила в тот же день, плакала в трубку от счастья.
— Доченька, поздравляю! Как ты себя чувствуешь? Мы приедем, только отец тут веранду достраивает, через месяц освободимся.
— Мам, да не торопитесь, — Женя улыбалась, прижимая телефон плечом. — У нас всё хорошо. Костя помогает, свекровь забегает.
— Ну и славно. Береги себя, целую вас обоих.
Первые недели слились в один бесконечный день из кормлений, пелёнок и недосыпа. Костя помогал — вставал ночью, качал, носил гулять. Женя смотрела на него с Ваней на руках и думала: вот он, мой муж, отец моего ребёнка. Всё хорошо.
Но Валентина Петровна ждать не стала.
— Женечка, я тут узнавала, — начала она в один из визитов, когда Ваня спал в кроватке. — Есть нотариус хороший, недалеко, на Кольцовской. Я с ней поговорила, она всё объяснила. Оформить дарственную на половину — дело получаса. И никаких проблем потом.
Женя держала в руках чашку с остывшим чаем. Пальцы вдруг стали холодными.
— Валентина Петровна, мы с Костей это не обсуждали.
— Так обсудите! Что тут думать-то? — свекровь всплеснула руками. — У вас ребёнок, семья. А квартира до сих пор только на тебе. Это же ненормально.
Из комнаты вышел Костя. Женя посмотрела на него, ожидая, что он скажет что-то — остановит мать, переведёт тему. Но он молча сел рядом и кивнул.
— Мама дело говорит, Жень. Мы семья. Пора уже оформить всё по-человечески.
— По-человечески?
— Ну да. Чтобы я чувствовал себя… — он замялся, — не гостем.
— Ты отец моего ребёнка. Какой гость?
— На бумаге я никто, — он произнёс это ровно, без злости, будто констатировал факт. — Просто прописан. А если что случится — меня отсюда выкинут и всё.
— Если что случится?
— Ну, мало ли.
Валентина Петровна закивала:
— Правильно, сынок. Мало ли что в жизни бывает. Вон у Кузьминых — всё общее, и живут душа в душу уже пятнадцать лет. А почему? Потому что доверяют друг другу. Не делят на твоё-моё.
Женя поставила чашку на стол. Руки подрагивали.
— Мне надо подумать.
— Чего думать-то? — не унималась свекровь. — Если любишь — оформишь. А если думаешь — значит, не доверяешь. Так и скажи.
— Мама, — Костя слегка поморщился, — дай ей время.
Но Женя уже видела — он на стороне матери. Не её.
Через пару дней зашла Татьяна, управляющая из магазина — проведать, принесла погремушку и пакет детских вещей.
— От племянника осталось, почти новое, — она протянула пакет и внимательно посмотрела на Женю. — Ты какая-то уставшая сильно. Малой капризный?
Женя хотела отмахнуться, но вместо этого вдруг выложила всё. Про свекровь, про нотариуса, про Костин взгляд. Татьяна слушала молча, помешивая сахар в чашке. Потом покачала головой.
— Не ведись на это, Жень. У меня сестра так переписала — половину мужу оформила. Через год разошлись, делили потом полгода. Нервы, суды, ребёнок между ними как мячик. Оно тебе надо?
— Но он же муж. Мы семья.
— Семья — это когда вместе. А не когда квартиру делят, — Татьяна отхлебнула чай. — И ты извини, конечно, но что это за мужик такой, который за мамой повторяет? Прости, если резко. Но я бы на твоём месте десять раз подумала.
Женя сидела молча. Слова Татьяны били в ту точку, которую она сама боялась трогать.
Вечером, когда Татьяна ушла, а Ваня спал, Женя вышла в подъезд проверить почту — не заглядывала туда уже несколько дней.
Счёт за электричество, реклама, какой-то журнал. И белый конверт с красной полосой. «ФССП России». На имя Константина Сергеевича Малахова.
Она вскрыла конверт прямо в подъезде, под тусклой лампочкой. Пробежала глазами по строчкам. Потом ещё раз. И ещё.
«Задолженность по алиментам». «Исполнительное производство». «Взыскание».
Алименты.
Женя прислонилась к стене. Ноги стали ватными. Перечитала снова — может, ошибка, может, однофамилец. Но нет — Константин Сергеевич Малахов, год рождения совпадает, адрес прописки — её квартира.
У него есть ребёнок. Другой ребёнок. Был всё это время. А он молчал. Улыбался, кружил её по комнате, говорил про доверие и семью. И молчал.
Она простояла в подъезде несколько минут, сжимая письмо в руке. Сверху хлопнула дверь, кто-то начал спускаться. Женя спрятала конверт в карман и вернулась в квартиру.
Костя сидел на диване, листал каналы. Поднял глаза, когда она вошла.
— Чего такая бледная?
Женя не ответила. Прошла на кухню, села за стол. Письмо лежало в кармане халата, жгло сквозь ткань. Она хотела спросить сразу, но язык не слушался. Внутри было пусто и звонко, как в разбитой банке.
Ночью она не спала. Лежала рядом с Костей, слушала его ровное дыхание и думала: как он мог? Два года вместе. Свадьба. Ребёнок. Все разговоры про доверие, про семью, про «докажи, что любишь». А сам молчал о том, что у него уже есть сын. Или дочь — в письме не было имени, только цифры задолженности.
Под утро Ваня заплакал. Женя встала, покормила его, поменяла подгузник. Машинально, не думая. Костя даже не проснулся.
К обеду она решилась. Ваня спал в кроватке. Костя допивал чай на кухне. Женя положила письмо на стол перед ним.
— Что это?
Он взял конверт, вытащил бумагу. Она смотрела на его лицо — как менялся взгляд, как дёрнулся кадык, как он сглотнул.
— Жень, я могу объяснить.
— Объясняй.
— Это было давно. До тебя. Мы с ней даже не жили вместе толком. Так, погуляли полгода, она залетела. Я предлагал разобраться, она отказалась. Родила, подала на алименты. Я платил сначала, потом работы не было, накопился долг…
— Почему ты не сказал?
— Боялся, — он опустил глаза. — Думал, ты уйдёшь. А потом… потом уже поздно было, ты забеременела, и я решил — зачем ворошить.
— Зачем ворошить, — повторила Женя медленно. — У тебя ребёнок. Живой ребёнок. А ты решил — зачем ворошить.
— Жень, ну что ты начинаешь? Это прошлое. Мы же семья.
Она смотрела на него и не узнавала. Тот парень, который шутил про электричество, который носил её на руках — куда он делся? Или его никогда не было?
В дверь позвонили. Костя дёрнулся, явно обрадовавшись паузе.
— Это мама, наверное. Она хотела зайти.
Валентина Петровна вошла с пакетом яблок и улыбкой. Улыбка погасла, когда она увидела лица обоих.
— Что случилось?
Женя молча кивнула на письмо, лежащее на столе. Свекровь взяла его, пробежала глазами. И Женя увидела — никакого удивления. Ни тени. Только расчёт, как выкрутиться.
— Вы знали, — сказала Женя. — Вы с самого начала знали.
— Женечка, ну что ты сразу в штыки, — Валентина Петровна положила письмо и села напротив. — Да, знала. Но это же было до тебя. Костик ошибся по молодости, с кем не бывает. Зачем было тебя расстраивать?
— Расстраивать? — Женя почувствовала, как внутри поднимается волна. Не злости даже — брезгливости. — Вы полтора года врали мне в лицо. Оба. Рассказывали про доверие, про семью, про Кузьминых ваших. А сами врали.
— Не врали, а берегли, — вставил Костя. — Это разные вещи.
— Правда? — она повернулась к нему. — А квартира? Вы так торопились переписать половину — это тоже «берегли»? Или страховались на случай, если правда всплывёт?
Костя отвёл взгляд. Валентина Петровна поджала губы.
— Женечка, ты о ребёнке подумай, — заговорила она мягко, будто с ребёнком неразумным. — Не руби с плеча. Ну не сказали тебе, ну бывает. Ничего страшного в этом нет. Мужчины, они такие, не любят прошлое ворошить. Главное — сейчас вы вместе, Ванечка растёт…
— Ничего страшного, — повторила Женя. — Он скрывал от меня ребёнка. Вы покрывали. Вы вместе давили, чтобы я переписала квартиру, которую мне родители оставили. И это — ничего страшного?
— Женя, ну прекрати истерику, — Костя поднялся, попытался взять её за руку. — Неужели ты из-за какого-то пустяка готова разрушить семью?
Она отдёрнула руку, будто обожглась.
— Пустяк? Ребёнок, которого ты бросил — пустяк? Ложь — пустяк? — она говорила тихо, но каждое слово падало как камень. — Знаешь, что самое страшное? Не то, что ты соврал. А то, что ты до сих пор не понимаешь, в чём проблема.
Повисла тишина. Из детской донеслось покряхтывание Вани.
— Собирай вещи, — сказала Женя.
— Что?
— Вещи собирай. И уходи вместе с мамой. Знать вас больше не хочу.
— Женечка, ты что творишь! — всплеснула руками Валентина Петровна. — Куда он пойдёт?
— К вам. Вы же душа в душу с Георгием жили, всё общее было. Вот и приютите сына. А мне врунов в доме не нужно.
Костя стоял посреди кухни, растерянный.
— Жень, давай поговорим нормально. Я виноват, да. Но я же люблю тебя. Люблю Ваньку. Давай как-то решим…
— Ваню, — поправила она машинально. — Его зовут Ваня. И решать тут нечего. Я решила.
Она прошла мимо него в комнату, достала из шкафа его спортивную сумку, бросила на диван.
— У тебя полчаса. Остальное потом заберёшь.
Валентина Петровна что-то говорила — про горячность, про то, что все мужики такие, про то, что Женя ещё пожалеет. Костя молча собирал вещи, изредка бросая на неё взгляды — то виноватые, то злые.
Когда дверь за ними закрылась, в квартире стало тихо. Женя постояла в прихожей, прислонившись к стене. Потом прошла в детскую, взяла Ваню на руки, прижала к себе.
— Ничего, малыш. Справимся.
Она вернулась на кухню, взяла телефон. Магнитик из Геленджика поблёскивал на холодильнике.
Гудки, потом мамин голос:
— Алло, доченька? Что-то случилось?
Женя помолчала секунду. Раньше она бы сказала «всё хорошо». Но сейчас не могла.
— Мам, приезжайте. Пожалуйста. Мне нужна помощь.
В трубке повисла короткая пауза.
— Что случилось? — голос мамы стал тревожным. — Женечка, что?
— Мам, я его выгнала. Костю.
— Как выгнала? Почему?
Женя коротко рассказала — про письмо, про алименты, про то, что свекровь знала. Мама охала в трубку, потом послышался голос отца на фоне:
— Что там? Что случилось?
— Подожди, Серёжа, — мама прикрыла трубку, но Женя всё равно услышала приглушённо: — Костя её обманывал. У него ребёнок есть, оказывается. Другой.
— Я сразу говорил! — голос отца стал громче. — Говорил же — не нравится он мне! Скользкий какой-то, всё улыбался, а глаза бегали!
— Серёжа, хватит, ей и так плохо!
Шорох, потом мама снова в трубке:
— Доченька, ты держись. Мы приедем на днях, отец билеты посмотрит. Ты только не плачь, слышишь?
— Я не плачу, мам.
И правда — не плакала. Слёзы почему-то не шли. Внутри было пусто и гулко, но глаза оставались сухими.
— Мы рядом будем, — сказала мама. — Что бы ни случилось.
Женя положила телефон на стол. Ваня завозился в кроватке, захныкал. Она взяла его на руки, прижала к себе, уткнулась носом в макушку — он пах молоком и детским кремом.
За окном темнело. Квартира казалась непривычно тихой — ни телевизора, ни шагов, ни чужого голоса. Только они вдвоём.
Женя посмотрела на магнитик из Геленджика на холодильнике. Потом на пустую вешалку в прихожей, где ещё утром висела Костина куртка.
Страшно не было. Было другое — ясность. Как будто кто-то протёр запотевшее стекло, и она наконец увидела то, что было перед глазами всё это время.
Она справится. Теперь — справится.
