В одной московской квартире гуляла молодая компания. За столом сидела студентка Щукинского училища Катя Маркова, а вокруг неё крутился ленинградский актер Георгий Тараторкин. Их только-только познакомила общая подруга Ира Короткова. Парень вел себя как-то странно и пугающе напористо: то за плечо схватит, то за руку возьмет, то до головы дотронется. Катю это откровенно напрягало — она терпеть не могла, когда к ней лезут с прикосновениями малознакомые люди.
Внезапно этот настырный ленинградец затолкал девушку в крошечную восьмиметровую кухню. Захлопнул дверь и отказался пускать внутрь кого бы то ни было, включая растерявшегося хозяина квартиры, который долбился в дверь и кричал: «Откройте! Что вы там делаете?». Георгий яростно рыкнул: «Да подожди ты! Скоро выйдем!», и голос за дверью сразу затих.
Сам же он взгромоздился на батарею и принялся без остановки рассказывать про съемки в фильме «Преступление и наказание».
Катя стояла, глядя на него своими огромными карими глазами, и, когда ей стало совсем неловко из-за его неуместных и довольно скучных рассказов о съёмках, не выдержала:
— Знаете, мы как-то странно себя ведем, люди за столом сидят, пойдемте.
Тараторкин нехотя сполз с насиженного места и согласился вернуться к гостям. Проходя мимо окна, Катя случайно задела ту самую батарею ладонью и тут же отдернула руку. Чугунные ребра были раскалены так, что на них яичницу можно было жарить. А он сидел на этой «сковородке» и всё это время терпел.
Много лет спустя Георгий признается: в тот вечер на кухне он попросту боялся делать резких движений. На него накатил страх упустить эту девчонку, потерять её прямо здесь и сейчас, поэтому он и вцепился в чугунную батарею мертвой хваткой, не замечая, что руки уже горят огнём.
Но это не помогло. Катю всё равно пугал напор нового знакомого. Да, Тараторкин тогда снимался у Льва Кулиджанова в «Преступлении и наказании». Жил в московской гостинице, где после смен иногда распивал портвейн под лестницей с самим Иннокентием Смоктуновским. Картина ещё не вышла в прокат, но в киношных кругах уже говорили, что растет звезда первой величины. У Марковой это вызывало лишь раздражение: подумаешь, звезда, и не таких видали. Тем более, она на дух не выносила имя Юра — и именно так все звали Георгия.
Антипатия к этому имени родилась у неё на первом курсе училища. Девчонки подбили Катю на святочные гадания: нужно было выйти на улицу и спросить имя у первого встречного мужчины. Как ответит — так и суженого звать будут. Катя подошла к прохожему:
— Простите, как вас зовут?
— Юра.
Студентка начала рассматривать неказистого мужчину с головы до ног и мысленно содрогнулась: ну уж нет, никакого Юры в моей жизни не будет.
Но судьба обладает специфическим чувством юмора, потому что на самом деле с этим самым Юрой Катя пересеклась задолго до московских посиделок у раскаленной батареи. Классе в седьмом она приехала с мамой в Ленинград, в гости к давней подруге семьи. Дочь хозяйки, Люда, утащила московскую гостью в свою комнату — пить чай и хвастаться тем, что собирается поступать в театральный институт. Внезапно в дверь квартиры постучали.
— Мама, я пошла, это Юра пришел, — крикнула Люда.
Мамина подруга потом пояснила, что это мальчик, с которым встречается её дочь. Уходя, Катя мельком столкнулась с ним в коридоре. Тараторкин поздоровался с ней и заулыбался во все зубы.
А теперь этот мальчик превратился в ведущего актера ленинградского ТЮЗа и ночами напролет названивал Кате на телефон. Их междугородние разговоры длились до семи утра. Катя потом кое-как добиралась до Щукинского училища и попросту засыпала на задней парте во время лекций. Тараторкин же мчался на съемочную площадку: смены у Кулиджанова начинались в восемь утра. Возвращался в гостиницу к полуночи — и снова брался за трубку.
— Как мы так без сна ещё на ногах стоять умудрялись, не знаю, — поражалась потом Маркова.
Она и понятия не имела, что её настойчивый ухажер существует на пределе человеческих возможностей не только из-за недосыпа. Незадолго до старта съемок фильма «Преступление и наказание» у него распухла нога. В больницу актера увозили прямо из театра, разрезали в машине «скорой» штанину по шву. Врачи не знали, что и думать: то ли инфекционный полиартрит, то ли гангрена. Всерьез обсуждали ампутацию. Тараторкин лежал в палате, корчась от диких болей.
В это самое время Кулиджанов сбился с ног в поисках своего Раскольникова. Друзья сфотографировали изможденного, исхудавшего Юру прямо на больничной койке и отнесли снимок режиссеру. Тот посмотрел на фото и сказал: «Больше искать не будем, мне нужен он и только он!». Долго ждать его выздоровления киногруппа не могла, и тогда Тараторкин просто встал с кровати и начал собираться в Москву. Он поехал сниматься сквозь боль, играть Раскольникова, и названивать по ночам строптивой студентке Кате.
Катя хоть и общалась целыми ночами с ним по телефону, но постоянно давала понять, что его не любит и встречаться с ним не будет. «Мы друзья и всё!», — говорила она ему. Однако всё-таки сдалась после поездки в Ленинград. Тараторкин заманил её на свой спектакль «После казни прошу…», где играл лейтенанта Шмидта. Из зрительного зала Маркова вышла совершенно ошарашенной. В голове была только одна мысль — она пропала, влюбилась по уши, вот только в кого именно: в ленинградского артиста Юру или в героического лейтенанта Шмидта?
В тот приезд она остановилась в квартире у Тараторкиных. Мать актера, Нина Александровна, отдала столичной гостье свою комнату, а сама пристроилась в другой вместе с Юрой и его сестрой Верой. Будущая свекровь присматривалась к девушке настороженно, оценивающе. И тут Катя некстати слегла с тяжелейшим гриппом. Вернуться в Москву она не могла, и Тараторкины всей гурьбой принялись преданно выхаживать больную. В эти дни с Юры слетела вся его пугающая напористость. Маркова увидела заботливого, глубокого и невероятно привязанного к семье человека. Лейтенант Шмидт окончательно уступил место Юре.
В апреле 1970 года они расписались. Свадьбу гуляли в Ленинграде, и это был форменный сумасшедший дом. Руководство московского театра отпустило Катю на собственное бракосочетание ровно на один день. Сидя за столом в ленинградском ресторане в статусе новоиспеченной жены, она то и дело нервно косилась на часы — боялась опоздать на обратный поезд и остаться без работы. Гостям эта дерганая обстановка быстро осточертела. Недолго думая, они сгребли со стола всю еду, сдернули праздничную скатерть и всей толпой рванули на Московский вокзал.
Гулянку развернули прямо на перроне. Расстелили скатерть, наливали шампанское всем проходящим мимо, принимали поздравления от случайных прохожих. Вечером Маркова села в вагон и умчалась в Москву одна — у Тараторкина в Ленинграде в этот день тоже намечался спектакль. Приятели потом долго зубоскалили, хлопая новоиспеченного мужа по плечу: «Вот тебе, Юра, и наказание за преступление. Не поехал за женой, теперь вместо того, чтобы в постели кувыркаться, работай!».
Началась изматывающая семейная жизнь на два города: он служил в ленинградском ТЮЗе, она служила в московском «Современнике». Вдобавок на Катю обрушилось кино. Режиссер Станислав Ростоцкий утвердил её на роль детдомовки Гали Четвертак в пронзительной военной драме «А зори здесь тихие…».
Съемки в карельских лесах и болотах выжимали из молодых актрис все соки. Маркова и вовсе чудом не отправилась на тот свет прямо в кадре. По сценарию её героиню, немцы расстреливают в спину. Для максимальной достоверности пиротехник закрепил под гимнастеркой актрисы взрывпакет. То ли дрогнула рука, то ли пороха специально насыпали побольше, но заряд оказался слишком мощным.
Прозвучала команда «Мотор!», Катя побежала. Раздался взрыв, гимнастерку разорвало в клочья, а саму Маркову с чудовищной силой швырнуло лицом на землю. В ту секунду она была уверена, что всё — вот так вот нелепо закончилась жизнь. От реального проникающего ранения спину спасла лишь предусмотрительно подложенная под заряд деревянная дощечка.
Скитания между двумя городами закончились, когда Тараторкина пригласили в московский Театр имени Моссовета. Супруги наконец-то съехались. И тут киношники подкинули им испытание совместной работой — позвали в картину «Дела сердечные». Он играл врача-кардиолога, она — фельдшера скорой помощи.
По сценарию между их героями вспыхивал роман. Для Марковой эти съемки превратились в кромешную муку. Выдавливать из себя заученные реплики, изображая страсть к собственному мужу, казалось ей чем-то донельзя неправильным. Зачем выставлять на продажу интимные, домашние жесты — как она его обнимает, как целует в реальной жизни? Юра на площадке тоже нервничал и зажимался. Ко всему прочему, Катя в тот период носила первенца, и беременность страшно её выматывала.
В 1974 году на свет появился сын Филипп. Врачи сразу предупредили родителей: ребенок родился слабым, больным и долго не проживёт. Началась многолетняя, тяжелая битва за сына. Георгий брался за любые подработки, пахал практически круглосуточно, чтобы поставить ребёнка на ноги. Катя дежурила у кроватки. И всё-таки вытащили парня совместными силами. К счастью, сейчас он жив и здоров.
А вот с актерской профессией у Екатерины отношения как-то не сложились. Московский «Современник» славился своей гениальной труппой — всем артистам было важно выступить идеально, без единой ошибки. Во время подготовки спектакля «Спешите делать добро» Маркову поставили в пару с Валентином Гафтом. Нашла коса на камень — оба вспыльчивые и бескомпромиссные.
На одной из репетиций Катя выдала свою реплику раньше времени, «наступив» партнеру на текст. Взбешенный Гафт схватил со стола графин и швырнул в Маркову. Стекло вдребезги разлетелось о стену, осыпав актрису осколками. Недолго думая, она схватила какой-то тяжелый предмет и запустила в Гафта ответным снарядом. Режиссеру Галине Волчек пришлось в буквальном смысле растаскивать их по углам.
От всех этих театральных скандалов Маркова банально устала. Сидя по три часа на изматывающей репетиции «Трех сестер» в ожидании выхода на сцену, она ловила себя на мысли: сижу просто так, а ведь за это время можно было бы написать пять страниц плотного текста для книги. В то время писательство затянуло её с головой. Свою первую повесть «Чужой звонок» Катя накатала на одном дыхании за две недели. Взяла рукопись и отправилась в популярнейший журнал «Юность».
Редактор смотрела на визитершу с нескрываемым скепсисом. Ещё бы: пришла дочка видного советского писателя Георгия Маркова, да ещё и актриса.
— Надеюсь, это не про театр? — брезгливо поинтересовалась женщина, принимая папку.
— Нет-нет.
Через несколько дней в квартире Тараторкиных раздался звонок:
— Вашу повесть прочитал Борис Полевой и приказал срочно ставить в следующий номер «Юности». Поздравляем!
Катя положила трубку, подбежала на радостях к мужу и закричала на всю квартиру: «Я ухожу из театра! Навсегда-а-а!». Юра спорить не стал. Он и сам считал, что у неё есть писательский дар. С того дня он стал главным читателем её книг.
Их сын Филипп, тот самый «болезненный» младенец, вопреки всем прогнозам вымахал в серьезного парня с аналитическим складом ума. Сценические подмостки его не прельстили — он ушел в науку, стал историком, специалистом по русскому средневековью. Стажировался в Оклахоме и Великобритании, защитил диссертацию.
А спустя годы Филипп принял духовный сан и стал православным священником. Он подарил родителям двоих внуков — Федора и Михаила. И тут актерские гены всё-таки взяли своё: младший, Миша, решил продолжить династию. Он поступил в Питере к Льву Додину и, по иронии судьбы, стал репетировать ту же роль Подхалюзина, которую когда-то у того же Додина играл его знаменитый дед.
Дочь Анна, родившаяся в 1982 году, тоже решила пойти по родительским стопам. Хотя мать не хотела для неё такой участи. Екатерина слишком хорошо помнила, как однажды на гастролях упала в обморок с давлением 200 на 100 из-за бесконечных выступлений и поездок. Помнила, как Гафт кинул в неё графин. Как какой-нибудь артист выходил из гримёрки и его личную жизнь тут же начинали обсуждать все присутствующие.
Но Аня была непреклонна. Она окончила Щепкинское училище и теперь служит в РАМТе. Ей даже довелось поработать на одной сцене с отцом в спектакле «Американские горки». Позже Аня признавалась, что именно в работе увидела другого Тараторкина — не того мягкого папу, что был дома, а жестокого, бескомпромиссного профессионала.
Дома Георгий действительно был очень мягким человеком. С ним невозможно было поссориться: Катя, женщина эмоциональная и вспыльчивая, могла придраться к любой мелочи и начать кричать, а он лишь ласково смотрел на неё, подходил и крепко обнимал: «Сделаю, как ты хочешь. Только не злись».
При этом вне дома он долгие годы входил в правление театра, и если выносил спектаклю или актеру приговор, то это был окончательный и беспощадный вердикт. Он никогда не давал себе поблажек и того же требовал от других.
Георгий Тараторкин ушел 4 февраля 2017 года. Болел долго, страшно, превозмогая дикую, нечеловеческую боль, но не жаловался никогда — ни близким, ни даже лечащему врачу. Главврач больницы позже написал Екатерине, что за всю свою практику не видел пациента с такой силой воли. На прощании в Театре имени Моссовета зал был забит до отказа.
К гробу подошел человек, долго стоял навытяжку, а потом обнял Катю и протянул визитку, сказав: «Если будет нужна помощь по любому вопросу — звоните». На визитке значилось: Александр Бастрыкин. Оказалось, глава Следственного комитета в юности был большим поклонником Тараторкина, бегал на его спектакли в Ленинграде и даже посвятил актеру поэму.
Катя и Юра прожили вместе 47 лет — почти полвека. Незадолго до его ухода кто-то из журналистов спросил Георгия, может ли он одной фразой описать свою жену. Он подумал и ответил: «Абсолютно непредсказуемая и очень надежная».
Екатерина до сих пор продолжает находить в архивах его старые интервью, которых раньше не читала. А когда ей становится совсем невмоготу, она включает интервью с мужем в видео формате, его фильмы, короткие архивные вырезки с творческих встреч. Закрывает глаза и слушает его голос, представляя, что он сидит рядом.
