— Тамара Петровна, вы что, совсем из ума выжили? — голос Натальи сорвался на визг, когда она распахнула дверь в туалет.
Картина, предсташая перед ней, была сюрреалистичной и отвратительной. Крупная, грузная женщина в байковом халате стояла над унитазом, держа на весу пятилитровую эмалированную кастрюлю. Густая, наваристая бордовая жидкость с кусками мяса, капусты и картофеля с хлюпаньем исчезала в фаянсовой глотке. Запах чеснока, укропа и наваристого говяжьего бульона — того самого, над которым Наталья колдовала три часа, выверяя пропорции, — теперь смешивался с запахом хлорки и канализации. Пар поднимался от унитаза, оседая конденсатом на кафеле.
— Не кричи, Наташа, у меня от твоего голоса мигрень начинается, — спокойно, даже не обернувшись, ответила свекровь. Она встряхнула кастрюлю, выбивая последние куски разварной говядины, и нажала кнопку смыва. Вода с шумом унесла плоды чужого труда. — Это не еда, это яд. Я спасаю желудок своего сына. Ты видела, сколько там жира? Пленка в палец толщиной. У Женечки и так печень слабая, а ты его добить решила этим варевом.
Наталья стояла, хватая ртом воздух. Руки у неё затряслись, ладони мгновенно вспотели. Это был не просто борщ. Это был плевок ей в лицо. Месяц. Целый месяц эта женщина жила в её квартире, методично уничтожая уклад их семьи, переставляя банки, выбрасывая «неправильные» крупы и комментируя каждый шаг невестки. Но уничтожение готовой еды — это был переход черты, за которой заканчивалась вежливость и начиналась война.
— Это был ужин, — прошипела Наталья, делая шаг вперед и вырывая пустую, еще теплую кастрюлю из рук свекрови. Железо звякнуло о бачок унитаза. — Вы понимаете, что Евгений придет через полчаса голодный? Вы чем его кормить собрались? Своими нравоучениями?
— Я уже поставила вариться овсянку на воде, — невозмутимо парировала Тамара Петровна, вытирая руки о полы своего халата. В её глазах читалось абсолютное, непробиваемое убеждение в собственной правоте. — И паровые тефтели. Ему нужно легкое питание. А эту жирную бурду сама ешь, если хочешь себе гастрит заработать. Или целлюлит. Хотя куда тебе еще больше…
Наталья почувствовала, как кровь приливает к лицу, пульсируя в висках. Она швырнула пустую кастрюлю в ванну. Грохот эмали о чугун прозвучал как гонг перед началом боя.
— Пошла вон из туалета, — тихо, но с угрозой сказала Наталья.
— Как ты со мной разговариваешь? — Тамара Петровна нахмурила выщипанные брови, пытаясь включить режим строгой учительницы, который, видимо, работал на Женечку в его пять лет. — Я мать твоего мужа. Я старше тебя вдвое. Ты должна благодарить, что я слежу за здоровьем твоего супруга, раз ты сама неспособна отличить нормальную пищу от помоев для свиней.
— Я сказала, вон! — Наталья схватила свекровь за локоть. Мягкое, рыхлое тело под тканью халата подалось неохотно. — И марш на кухню, забирать свою овсянку. Я сейчас её в окно выкину вместе с кастрюлей.
— Не смей меня трогать! — взвизгнула Тамара Петровна, пытаясь вырваться. — Ты больная! Истеричка! Я Жене всё расскажу!
Они вывалились в узкий коридор, толкаясь плечами. В этой тесноте, среди вешалок с куртками и обувных полок, вежливость умерла окончательно. Наталья больше не видела перед собой «маму мужа». Она видела врага, оккупанта, который гадит на её территории. Свекровь, несмотря на возраст и полноту, оказалась сильной. Она уперлась ногами в ламинат, пытаясь заблокировать проход на кухню, явно намереваясь не пустить невестку к плите.
— Не пущу! — задыхаясь, прохрипела Тамара Петровна, растопырив руки в дверном проеме кухни. — Не дам испортить продукты! Ты опять туда этого своего перца насыплешь или масла нальешь! Я сама буду готовить сыну, пока я здесь!
— Да вы здесь никто! — рявкнула Наталья, с силой отталкивая грузную женщину. Тамара Петровна пошатнулась, ударившись бедром о косяк, но устояла. — Это моя кухня! Моя плита! И продукты куплены на мои деньги! Вы за месяц хоть копейку в бюджет вложили? Только жрете и гадите!
Наталья прорвалась на кухню. На плите действительно булькала какая-то серая слизь в ковше — та самая «полезная» овсянка. Рядом, на столешнице, Наталья увидела разгром: все её баночки со специями — копченая паприка, зира, куркума, сушеный базилик — были сгребены в мусорное ведро. Сверху на них лежали очистки от моркови.
— Ты выкинула мои специи? — голос Натальи стал опасно ровным. — Опять? Я же просила не трогать шкафы.
— Это химия и яд! — крикнула свекровь из коридора, потирая ушибленный бок. — Нормальным людям достаточно соли! Ты травишь моего сына!
Наталья схватила ковш с овсянкой. Горячая серая жижа плеснула на варочную панель, зашипела, присыхая к стеклу. Ярость застилала глаза красной пеленой. Она не собиралась терпеть это ни секунды больше. Она развернулась с ковшом в руке, готовая вылить содержимое в раковину, но в этот момент входная дверь щелкнула замком.
Тамара Петровна мгновенно изменилась в лице. Маска наглости сменилась гримасой страдания. Она громко всхлипнула и, картинно схватившись за сердце, прислонилась к стене.
— Убивают… — простонала она как раз в тот момент, когда Евгений переступил порог квартиры. — Женечка, сынок, она меня ударила…
Евгений не стал снимать ботинки. Он перешагнул через порог, мгновенно оценив обстановку, но сделав совершенно неверные выводы. Перед ним была картина маслом: его престарелая мать, прижавшаяся к стене с выражением мученического ужаса на лице, и жена, стоящая посреди разгромленной кухни с перекошенным от злости лицом и ковшом в руке. Запах подгоревшей овсянки смешивался с тяжелым духом канализации, тянувшимся из открытого туалета.
Он метнулся к Наталье в два шага, преодолевая разделяющее их расстояние с грацией разъяренного носорога. Его пальцы, привыкшие к тяжелой работе на складе, стальным капканным захватом сомкнулись на её предплечье.
— Ты что творишь, стерва? — рыкнул он ей в лицо, брызгая слюной. В его глазах не было ни вопроса, ни попытки разобраться. Там горело слепое желание защитить «слабую» маму. — Ты на кого руку подняла? На пенсионерку?
Наталья от неожиданности выронила ковш. Он с грохотом упал на кафельный пол, и остатки клейкой овсяной жижи брызнули на её домашние брюки и на начищенные ботинки мужа. Боль в руке была острой, горячей. Она почувствовала, как кожа под его пальцами сминается, предвещая появление уродливых черно-синих пятен.
— Отпусти меня, — процедила она сквозь зубы, пытаясь вырвать руку. Но Евгений держал крепко, встряхивая её, как нашкодившего щенка.
— Не отпущу, пока ты не извинишься! — орал он, перекрывая шум воды в трубах. — Мама к нам со всей душой, готовит, убирает, заботится, а ты её по углам зажимаешь? Совсем берега попутала?
— Заботится? — Наталья рассмеялась, и этот смех был страшным, лающим. — Женя, открой глаза! Она вылила пять литров борща в унитаз! Пять литров! Мясо, овощи, три часа моей жизни — всё в канализацию, потому что ей показалось жирно! Она выкинула все мои специи! Это забота? Это вредительство!
Тамара Петровна, почувствовав мощную поддержку, тут же сменила тактику. Она отлипла от стены и, молитвенно сложив руки на груди, запричитала елейным голосом, в котором, однако, звенели торжествующие нотки:
— Женечка, сынок, не надо, не кричи… Я же как лучше хотела. У тебя гастрит был в десятом классе, тебе нельзя жареное, нельзя перченое. А она туда полпачки перца высыпала! Я спасала твое здоровье, а она накинулась, толкаться начала, чуть руку мне не вывернула… Я старая женщина, мне волноваться нельзя, у меня давление…
— Слышала? — Евгений дернул руку жены на себя, приближая свое лицо к её лицу почти вплотную. От него пахло потом, дешевыми сигаретами и усталостью, но сейчас этот запах вызывал у Натальи только тошноту. — Мать о тебе думает! О нас думает! А ты, эгоистка, только о своих кастрюлях печешься. Извинись. Сейчас же. В ноги поклонись, что она вообще с тобой, такой хабалкой, разговаривает.
Наталья посмотрела на мужа долгим, тяжелым взглядом. Внутри что-то оборвалось. Словно перегорел предохранитель, который годами сдерживал её, заставлял молчать, терпеть, сглаживать углы ради «семейного счастья». Боль в руке отрезвляла лучше любого нашатыря. Она поняла, что перед ней не партнер, не защитник, а чужой, агрессивный мужик, для которого мамин каприз важнее её достоинства.
Она перестала вырываться. Выпрямилась, насколько позволял его захват, и, глядя ему прямо в переносицу, четко, разделяя каждое слово, произнесла:
— Я не позволю твоей матери командовать на моей кухне и выбрасывать мои продукты! Это мой дом! Если ей не нравится, как я готовлю, пусть ест в ресторане или валит к себе!
Тишина, повисшая на кухне, была плотной, ватной. Тамара Петровна ахнула, прикрыв рот ладонью, словно услышала самое грязное ругательство в мире. Лицо Евгения налилось дурной кровью, став пунцовым. Жила на его шее вздулась, пульсируя в такт бешеному сердцебиению.
— Что ты сказала? — прошептал он зловеще, сжимая её руку еще сильнее, до хруста. — Повтори.
— Я сказала, что здесь хозяйка я, — Наталья говорила спокойно, но в её голосе звенел металл. — И я не собираюсь терпеть этот террор. Либо она уважает мои правила, либо уезжает. Сейчас же.
— Мать — это святое! — заорал Евгений, и его голос сорвался на фальцет. — Ты обязана её уважать! Ты обязана подчиняться старшей женщине в роду! Кто ты такая вообще? Ты никто без семьи! Если ты сейчас же не заткнешься и не попросишь прощения, тебе не место в этой семье! Я тебя…
Он замахнулся свободной рукой. Не ударил, нет, только обозначил движение, но этого было достаточно. Наталья дернулась, но не назад, а к столу. Там, среди грязной посуды, которую свекровь «не успела» помыть, стояла большая кружка с недопитым утренним чаем. Холодным, крепким, черным, без сахара.
Наталья действовала на инстинктах. Резким движением она схватила кружку левой рукой и, не раздумывая ни доли секунды, плеснула содержимое прямо в перекошенное от ярости лицо мужа.
Темная жидкость веером накрыла его. Чай залил глаза, потек по носу, капая с подбородка на воротник рубашки. Чаинки прилипли к щекам и лбу. Евгений захлебнулся на полуслове, ослепленный и ошарашенный. Его хватка на руке Натальи разжалась. Он отшатнулся, фыркая и протирая глаза кулаками, как ребенок, которого неожиданно окунули в прорубь.
— Ты… — только и смог выдавить он, хватая ртом воздух.
— Остынь, Женечка, — холодно бросила Наталья, ставя пустую кружку на стол с глухим стуком. — А то перегрелся, бедняга.
Она потерла ноющее предплечье, на котором уже проступали багровые следы от его пальцев. Страха не было. Было только ледяное презрение и осознание того, что точка невозврата пройдена. Она смотрела на мужа, с которого капал холодный чай, на свекровь, застывшую с открытым ртом, и понимала: это конец. И этот конец её полностью устраивал.
Евгений стоял посреди кухни, жалко моргая слипшимися ресницами. Сладковатый запах дешевого чая заполнил пространство, перебивая даже вонь из туалета. По его подбородку стекали коричневые капли, оставляя грязные дорожки на светлой рубашке, которую Наталья гладила сегодня утром перед работой. Он выглядел нелепо, но в его глазах, начавших проясняться, разгорался недобрый, тяжелый огонь. Он медленно вытер лицо рукавом, размазывая чаинки по щеке.
— Ты совсем с катушек слетела? — прохрипел он, делая шаг к ней. Его голос был тихим, вибрирующим от сдерживаемой агрессии. — Ты хоть поняла, что сейчас сделала? Ты на мужа руку подняла?
Наталья не отступила ни на сантиметр. Страх, который должен был сковать её, исчез, уступив место ледяному, кристально чистому спокойствию. Она смотрела на этого мужчину — с красной шеей, с глупым выражением лица, с его вечными претензиями — и видела перед собой совершенно постороннего человека. Чужака.
— Этот цирк окончен, Женя, — ровно произнесла она. Её голос звучал глухо, как удары молотка по крышке гроба их брака. — Представление завершилось. Актёры свободны.
— Какой цирк? О чем ты несешь? — взвизгнула Тамара Петровна, выходя из ступора. Она подскочила к сыну, пытаясь платком вытереть его мокрую рубашку, попутно бросая на невестку испепеляющие взгляды. — Женечка, ты посмотри на неё! Бешеная! Её в психушку надо сдать! Вызывай бригаду, пусть вяжут! Она же социально опасная!
— Заткнитесь, — Наталья не кричала, но в этом слове было столько властности, что свекровь поперхнулась воздухом. — Оба заткнитесь и послушайте меня внимательно. Потому что повторять я не буду.
Она обвела взглядом свою кухню. Стены, которые она красила сама. Шкафчики, которые выбирала. Стол, за которым мечтала собирать друзей, а не слушать нотации старой вампирши.
— Вы, кажется, забыли одну маленькую, но очень важную деталь, — продолжила Наталья, скрестив руки на груди и прикрывая саднящий синяк. — Вы находитесь на моей территории. Эта квартира досталась мне от бабушки. Задолго до тебя, Женя, и твоих претензий. Ты здесь не хозяин. Ты здесь даже не прописан, потому что «мама не хотела терять льготы по квартплате». Помнишь?
Евгений замер. Напоминание о квартирном вопросе всегда действовало на него как красная тряпка. Он выпятил грудь, пытаясь вернуть себе утраченное доминирование.
— Я твой муж! — рявкнул он, ударив кулаком по столу так, что ложки подпрыгнули. — Мы семья! Всё здесь общее! А раз я мужчина, значит, я решаю, кто и как здесь живет. Моя мать будет жить здесь столько, сколько захочет. Хоть год, хоть до конца жизни. И ты будешь её уважать, поняла? Или я тебя научу уважению.
— Ты меня уже научил, — кивнула Наталья, глядя на него с брезгливостью. — Научил тому, что ты — инфантильный маменькин сынок, не способный защитить жену. Ты не мужчина, Женя. Мужчина не выкручивает руки женщине, которая его кормит. Ты приживалка. Паразит.
— Ах ты, тварь неблагодарная! — Тамара Петровна, побагровев, двинулась на Наталью, потрясая кулаками. — Да мы тебя из грязи достали! Да кому ты нужна была, старая дева, пока мой Женечка на тебя не посмотрел? Да ты ноги ему мыть должна и воду пить! Это мой сын, и его слово здесь — закон! А ты — обслуга! Твое дело — молчать и кастрюли драить!
Наталья даже бровью не повела. Оскорбления пролетали мимо, не задевая. Всё это стало неважным, мелким, мусорным.
— Время вышло, — сказала Наталья, бросив взгляд на настенные часы. — Я даю вам ровно пять минут.
— На что? — тупо переспросил Евгений, всё еще не веря в серьезность происходящего. Он привык, что Наталья терпит. Что она поплачет в ванной, а потом выйдет мириться с виноватым видом.
— На то, чтобы собрать свои манатки и покинуть мое жилье, — отчеканила она каждое слово. — Если через пять минут вы и ваши баулы не исчезнете за дверью, я начну выкидывать вещи в окно. Прямо сейчас. С пятого этажа. И мне плевать, что там внизу — асфальт, лужа или чья-то машина.
— Ты не посмеешь, — усмехнулся Евгений, но в его глазах промелькнул страх. Он видел этот стальной блеск в её зрачках и понимал: она не шутит. — Это и мой дом! Я вызову полицию!
— Вызывай, — спокойно согласилась Наталья. — Пусть приезжают. Я покажу им документы на квартиру. А потом напишу заявление о том, что ты нанес мне телесные повреждения. Синяк уже наливается, Женечка. Снимем побои, оформим как бытовое насилие. Хочешь судимость? Хочешь потерять работу на складе? Давай, звони.
Евгений побледнел. С работой у него и так было шатко, а проблемы с законом ему были не нужны. Он перевел растерянный взгляд на мать. Тамара Петровна, чувствуя, что земля уходит из-под ног, схватилась за сердце по-настоящему.
— Сынок, она же бешеная… Она же нас выгоняет… На улицу? На ночь глядя? — заскулила она, хватая сына за рукав.
— Не на улицу, а домой, Тамара Петровна, — жестко поправила Наталья. — У вас есть своя прекрасная двушка на другом конце города. Вот туда и валите. Устанавливайте там свои порядки, варите свою овсянку и смывайте борщи хоть круглосуточно.
Наталья резко развернулась и прошла в спальню. Евгений и Тамара Петровна, переглянувшись, поспешили за ней. Они увидели, как Наталья распахнула створки окна. Холодный вечерний воздух ворвался в душную квартиру, раздувая шторы. Уличный шум — гул машин, чьи-то голоса — стал громким и реальным.
Наталья подошла к шкафу, рывком открыла дверцу и выхватила с полки стопку джинсов мужа.
— Четыре минуты! — громко объявила она, подходя к открытому окну. Она держала вещи над подоконником, и её пальцы не дрожали. — Или вы собираетесь сами, или я помогаю вам ускорить процесс гравитацией.
— Стой! Ненормальная! Стой! — заорал Евгений, бросаясь к ней, но остановился в двух метрах, боясь спровоцировать бросок. — Мы уйдем! Уйдем! Только джинсы отдай, они новые!
— Сумки в зубы и бегом, — Наталья швырнула джинсы на кровать, но осталась стоять у окна, скрестив руки. Её фигура на фоне темного проема выглядела как монолит. — Время пошло. Тик-так, Женечка. Тик-так.
Сборы напоминали эвакуацию при пожаре, только вместо огня пятки им припекал ледяной взгляд Натальи. В спальне царил хаос. Евгений, пыхтя и чертыхаясь, сгребал из шкафа свои вещи в огромную спортивную сумку. Он не складывал рубашки и футболки аккуратными стопками, как делал это обычно, а запихивал их комьями, вперемешку с носками и трусами. Страх того, что его любимый гардероб действительно отправится в свободный полет с пятого этажа, оказался сильнее гордости.
Тамара Петровна металась между ванной и прихожей, прижимая к груди свой несессер и фен. Её лицо пошло красными пятнами, губы дрожали не от плача, а от злобного шепота. Она сыпала проклятиями, как старая ведьма, которой наступили на хвост.
— Змея… Пригрели змею… — бормотала она, запихивая тапочки в полиэтиленовый пакет. — Бог всё видит, Наташка. Бог тебя накажет. Останешься одна, никому не нужная, в четырех стенах сдохнешь, и стакан воды никто не подаст.
Наталья стояла в дверном проеме спальни, прислонившись плечом к косяку. Она не помогала, но и не мешала. Она была надзирателем в тюрьме строгого режима. Её руки всё еще болели от захвата мужа, синяк наливался свинцовой тяжестью, но эта боль только подстегивала, давала энергию. Она следила за каждым движением, чтобы эти двое в суматохе не прихватили чего-то лишнего.
— У вас осталось две минуты, — сухо сообщила она, глядя на наручные часы. — Женя, ты забыл свою приставку. Забирай. Мне этот пылесборник здесь не нужен.
Евгений дернулся, зло зыркнул на жену, но метнулся к тумбе под телевизором. Он выдергивал провода с мясом, путаясь в кабелях. Его руки тряслись от бешенства и унижения.
— Ты пожалеешь, — прошипел он, запихивая консоль в сумку поверх мятых брюк. — Ты приползешь ко мне, Наташа. Ты будешь умолять меня вернуться. Кому ты нужна в свои тридцать пять? Разведенка с прицепом из скверного характера. Думаешь, очередь выстроится?
— Очередь не выстроится, зато воздух в квартире чище станет, — парировала Наталья. — А насчет приползу… Не надейся. Я скорее сдохну, чем еще раз пущу тебя на порог. Всё собрал?
Она прошла в коридор, загоняя их к выходу, как пастух загоняет непослушных овец. В прихожей было тесно. Спортивная сумка Евгения заняла половину пространства. Тамара Петровна уже натягивала пальто, путаясь в рукавах и продолжая бубнить про божью кару и неблагодарность.
— Ключи, — Наталья протянула раскрытую ладонь. — Оба комплекта. Сейчас же.
Евгений замер, уже взявшись за ручку двери. На секунду в его глазах мелькнула мысль о сопротивлении. Ключи были символом власти, символом доступа. Отдать их — значило признать полное поражение.
— Я сказал, мы уйдем, но ключи останутся у меня, — начал он, пытаясь включить мужика в последний раз. — Мало ли, что мне понадобится забрать потом…
— Нет, — Наталья шагнула к нему вплотную, игнорируя его габариты и агрессию. — Ключи на стол. Или я вызываю слесаря и меняю личинки через час, а счет выставляю тебе. И ты больше никогда сюда не попадешь. Выбирай.
Евгений скрипнул зубами так, что звук был слышен даже на фоне шума лифта в подъезде. Он полез в карман джинсов, достал связку и с силой швырнул её на пол. Металл звонко ударился о плитку, один ключ отскочил к ботинку Натальи.
— Подавись ты своей квартирой, — выплюнул он. — Жри её в одиночку.
— Мама, давай ключи, — Наталья перевела взгляд на свекровь.
Тамара Петровна поджала губы, превратив их в куриную гузку. Она медленно, с демонстративным презрением, достала свои ключи из сумочки и аккуратно положила их на тумбочку, словно делала огромное одолжение.
— Ты несчастная женщина, Наташа, — сказала она ядовито, поправляя берет. — Ты пустая внутри. У тебя нет сердца. Женечка найдет себе нормальную, молодую, хозяйственную. А ты сгниешь здесь в своей злобе. Пойдем, сынок. Здесь воняет мертвечиной.
— Здесь воняет вашим дешевым парфюмом и предательством, — отрезала Наталья. — Вон отсюда. Оба.
Она распахнула входную дверь настежь. Евгений подхватил сумку, едва не задев жену плечом, и вышел на лестничную площадку. Тамара Петровна выплыла за ним, гордо задрав нос, но споткнулась о порог, едва не потеряв равновесие. Наталья не двинулась с места, чтобы помочь.
— Чтоб ноги вашей здесь не было, — сказала она им в спины. — Забудьте этот адрес. Номер телефона я заблокирую через пять минут. Алименты на мозг платить не придется, детей, слава богу, не нажили. Прощайте.
Евгений обернулся у лифта. Его лицо было перекошено смесью ненависти и растерянности. Он хотел что-то крикнуть, что-то обидное, что-то, что ударило бы её побольнее, но не нашел слов. Он просто плюнул на пол в подъезде, нажал кнопку вызова лифта и отвернулся.
Наталья не стала ждать, пока они уедут. Она с наслаждением, вкладывая в это движение всю накопившуюся за последние годы тяжесть, захлопнула тяжелую металлическую дверь.
Грохот замка прозвучал как выстрел, ставящий точку в затянувшейся войне. Наталья дважды провернула «барашек» ночной задвижки, потом закрыла верхний замок, потом нижний. Щелканье металла было для неё самой сладкой музыкой.
Она прислонилась спиной к двери и медленно сползла на пол. Тишина. В квартире наконец-то была тишина. Никто не бубнил телевизором, никто не гремел кастрюлями, никто не учил её жить.
Она сидела на холодном кафеле, глядя на брошенную на полу связку ключей мужа. Рука болела, сердце колотилось где-то в горле, но слез не было. Внутри разливалась странная, звенящая пустота, которая с каждой секундой наполнялась пьянящим чувством свободы.
Наталья поднялась, перешагнула через ключи и пошла на кухню. Там всё еще пахло разлитым чаем и канализацией. Лужа на полу подсыхала, превращаясь в липкое пятно. Она подошла к окну, которое всё еще было распахнуто, и глубоко вдохнула холодный городской воздух.
Внизу хлопнула дверь подъезда. Она увидела две крошечные фигурки — одну с большой сумкой, другую в берете, — которые семенили прочь от её дома к остановке. Они что-то кричали друг другу, размахивали руками, продолжая свой бесконечный скандал уже на улице.
Наталья усмехнулась, закрыла окно и повернула ручку, отсекая шум улицы. Потом взяла тряпку и начала вытирать пол. Ей предстояло много работы: отмыть кухню, выветрить запах чужих людей и начать жить. По-настоящему, для себя. И первый пункт в этом плане — сварить себе нормальный, человеческий кофе. Крепкий. И никто не посмеет сказать ей, что это вредно…
