Электричка шла через поля, и Лида смотрела в окно с тем особым чувством, которое бывает только в начале лета — когда всё ещё впереди, воздух пахнет травой даже сквозь стекло, и кажется, что впереди настоящий отдых. Она прислонила голову к плечу Серёжи и закрыла глаза.
— Как приедем, сразу пойдём посмотрим участок, — сказал он, листая телефон. — Мама говорит, там малина уже пошла.
— Угу. Я могла бы помочь с огородом?
— Конечно. Она будет рада.
Лида улыбнулась. Три месяца назад, когда свекровь Валентина Ивановна нашла наконец эту дачу — небольшой участок в Подмосковье с покосившимся домиком, заросшим малинником и банькой, которая держалась, судя по всему, исключительно на честном слове — Лида искренне обрадовалась за неё. Свекровь давно мечтала о своей земле, о том, чтобы сажать помидоры, возиться с цветами, ездить на выходные и дышать свежим воздухом.
— Главное, что она счастлива, — сказала тогда Лида Серёже. — Я ей помогу.
— Правда? — он посмотрел на неё с такой теплотой, что она даже растрогалась немного.
— Ну конечно. Руки у меня есть, время в выходные есть. Покрасим забор, вскопаем что надо. Я люблю такие вещи.
Это была правда. Лида выросла в частном доме, умела обращаться и с лопатой, и с краской, и с молотком. Городская жизнь последних пятнадцати лет вытеснила всё это куда-то на периферию, но иногда она скучала по запаху свежевскопанной земли, по усталости в руках после настоящей физической работы.
Поезд притормозил. За окном мелькнула табличка с названием станции.
— Выходим, — сказал Серёжа.
Валентина Ивановна встретила их на крыльце. Невысокая, плотная женщина с короткой химией и вечно поджатыми губами, которые, впрочем, сейчас были растянуты в широкую улыбку. Она обняла сына, чмокнула Лиду в щёку и тут же поволокла их внутрь, говоря без остановки о том, что сосед справа оказался очень приятным человеком, что в прошлые выходные она посадила огурцы, что крыжовник нынче будет отменный.
Дом был маленький, но чистый. Свекровь явно навела порядок к их приезду: на столе стояла ваза с ромашками, пахло пирогом. Лида осмотрелась с удовольствием. Через низкое окно был виден участок — трава, грядки, старая яблоня у забора.
— Садитесь, садитесь, — хлопотала Валентина Ивановна. — Сейчас чай, пирог. Лида, я так рада, что ты приехала. Серёжа мне рассказал.
— Что рассказал? — Лида обернулась к мужу.
Тот уже сидел за столом и смотрел в телефон.
— Ну, что ты поможешь. Я так обрадовалась, ты не представляешь!
Лида улыбнулась немного неуверенно. «Ну да, помогу, конечно».
Свекровь принесла чайник, поставила пирог, пошла за чашками — и вернулась с листком бумаги в руке. Листок она положила перед Лидой с таким видом, как кладут подарок: торжественно и с удовольствием.
— Вот, я всё расписала. Чтобы было понятно, что к чему.
Лида взяла листок.
Секунду она смотрела на него молча.
Список был длинный. Аккуратным почерком, с подчёркиваниями и восклицательными знаками в особо важных местах. Терраса — доски из лиственницы, дэкинг, уже заказаны, привезут на следующей неделе. Большая теплица — тоже уже заказана, оплата после доставки . Ремонт дома — сайдинг, новые окна, пол в одной из комнат перестелить. Новый забор вместо старого. Водопровод подвести нормальный, а не эту времянку. Баня — перебрать, а может, снести и поставить новую, это ещё обсудить надо.
Лида медленно подняла взгляд.
— Валентина Ивановна, это… что это?
— Ну как что? — свекровь удивлённо захлопала глазами. — Список. Что нужно сделать. Ты же обещала помочь.
— Я обещала помочь, — медленно повторила Лида. — Но я имела в виду…
— Терраса — это первое, — перебила её Валентина Ивановна, снова беря листок и водя по нему пальцем. — Доски уже едут, я договорилась. Теплицу тоже уже выбрала, хорошую, большую — под помидоры. Это главное. Потом ремонт, это, конечно, не сразу, можно по частям.
Лида положила руки на стол. Пальцы у неё были холодные, хотя в доме было тепло.
— Подождите. Вы говорите «едут». То есть вы уже что-то заказали?
— Ну да, заказала. А что ждать? Серёжа сказал, что ты поможешь. Я и подумала — пока хорошая цена, надо брать.
Лида медленно повернулась к мужу.
Серёжа сидел и смотрел на пирог. Он не поднял голову.
— Серёж, — сказала она ровным голосом. — Что именно ты маме сказал?
— Ну… что ты поможешь, — пробормотал он. — Как ты и говорила.
— Я говорила, что помогу с огородом. Покрашу забор. Повожусь с грядками.
— Ну… мама поняла в целом.
— Мама поняла в целом, — тихо повторила Лида.
За окном пел скворец. На столе остывал чай.
— Лидочка, — вступила Валентина Ивановна, и в голосе её появились первые нотки обиды. — Ты же сама сказала, что поможешь. Я же не выдумала.
— Я сказала, что помогу. Это правда. Но под помощью я имела в виду физический труд. Приехать, поработать руками, побыть рядом. Не…
— Деньги? — свекровь произнесла это слово с интонацией человека, которого незаслуженно ударили.
— Да, — сказала Лида. — Не деньги.
Несколько секунд стояла тишина. Потом Валентина Ивановна с шумом отодвинула стул.
— Вот как, значит, — начала она, и в голосе появился тот особый тон, который Лида знала уже десять лет — начало той тональности, которая обычно называется «скандалом». — Значит, наобещала, а теперь в кусты.
— Я ничего не обещала из того, о чём вы говорите.
— Ты сказала: помогу! Тут же столько работы, всё переделывать надо! Серёжа мне так и передал — мама, не волнуйся, Лида поможет! Я на это рассчитывала! Я уже заказала! А теперь что?! Что мне теперь прикажете делать?!
— Валентина Ивановна, я…
— Нет, ты скажи! Скажи мне! Доски едут! Теплицу должны привезти! Я уже всё спланировала! А ты теперь говоришь, что не будешь? — голос свекрови поднимался, как вода в половодье, постепенно и неостановимо. — Это называется подвести человека! Это называется дать надежду и забрать! Я старая женщина, у меня единственное желание — немного отдохнуть от городской квартиры, иметь своё место, а ты…
— Я приехала красить забор, — перебила Лида, и в её собственном голосе появилась твёрдость, которая даже её саму удивила. — Я приехала копать грядки. Я готова делать это весь день и приезжать ещё. Но я не обещала финансировать строительство.
— «Финансировать»! — Валентина Ивановна почти задохнулась от возмущения. — Слова какие! Это не финансирование, это помощь семье! Мы же семья? Или нет?
— Да, семья. Именно поэтому я говорю честно, а не молчу.
— Серёжа! — свекровь обернулась к сыну. — Ну скажи ей! Объясни! Что же это такое!
Серёжа наконец поднял голову. Лида смотрела на него. Он смотрел на мать, потом на Лиду, потом снова на мать.
— Мам, ну… — начал он.
— Что «мам, ну»? — свекровь сложила руки на груди.
— Ну, может, можно как-то… по-другому… частями как-нибудь…
Лида почувствовала, как что-то в ней — не злость ещё, но что-то близкое к ней — поднялось горячей волной.
— Серёж, — сказала она тихо. — Ты меня поддержишь?
Он помолчал.
— Ты понимаешь, что мама уже заказала…
— Серёж.
— Ну что? Ситуация сложная, надо как-то решать…
Лида встала.
Она вышла во двор. Постояла у яблони, глядя на старый покосившийся забор, который с удовольствием бы покрасила. На грядки, которые явно просили лопаты. На баню, которая смотрела на неё маленькими тёмными окошками с видом глубоко усталого существа.
Хорошее место, подумала она. Хорошее, настоящее место. Жаль.
Из дома доносился голос свекрови — слов было не разобрать, но интонация плыла через открытое окно отчётливо: возмущение, обида, снова возмущение. Потом голос Серёжи — неразборчивый, примирительный, уклончивый, как всегда.
Лида достала телефон. Посмотрела на него. Убрала обратно.
Она попыталась восстановить тот разговор трёхмесячной давности — как именно она это сказала, какими словами. «Помогу» — да, она это сказала. Но разве не ясно было, что имелось в виду? Разве не понятно из контекста? Она никогда не говорила «оплачу». Никогда не говорила «возьму на себя расходы». Она говорила про руки, про выходные, про свежий воздух.
А Серёжа передал матери что-то другое. Или не передал ничего, а мать додумала сама. Или Серёжа знал, что мать додумает именно так, и промолчал намеренно, потому что так удобнее. Потому что мама будет довольна, и Лида, может, не станет возражать, и всё как-нибудь само.
Как-нибудь само.
За десять лет брака это «как-нибудь само» случалось много раз. Лида зарабатывала хорошо — она работала в проектной организации, дослужилась до руководителя отдела, ездила в командировки, сидела над сметами по вечерам, иногда в выходные. Серёжа тоже работал, но как-то так получалось, что его зарплата уходила на его нужды, а Лидина зарплата — на общие. На отпуск. На ремонт в квартире. На подарки свекрови. На то, чтобы помочь, когда у свекрови сломалась стиральная машина. На то, чтобы помочь, когда Серёжа потерял в прошлом году три месяца из-за смены работы. На то, чтобы помочь, когда у свекрови были какие-то неприятности со здоровьем и нужны были обследования.
Она помогала. Она всегда помогала.
Когда она это перестала замечать?
Или, точнее: когда она перестала это считать?
Дверь скрипнула. Серёжа вышел на крыльцо, остановился, запихнул руки в карманы.
— Лид…
— Не надо, — сказала она.
— Мама очень расстроилась.
— Я слышала.
— Она всё-таки уже заказала. Это неловкая ситуация.
— Серёжа, — сказала Лида и повернулась к нему. — Я обещала помочь, а не оплачивать прихоти твоей мамы. Ты видишь разницу?!
Он открыл рот. Закрыл. Снова открыл.
— Ну это не прихоти, терраса — это…
— Ты видишь разницу? — повторила она тише. — Между «помочь» и «заплатить»?
Серёжа смотрел на яблоню.
— Видишь? — в третий раз спросила она.
— Лид, ну сложно так всё делить…
— Хорошо, — сказала она. — Понятно.
Она пошла обратно в дом.
Валентина Ивановна сидела за столом с видом глубоко оскорблённого человека. Чай остывал. Скворец за окном всё пел — ему не было никакого дела до происходящего внутри, и Лида на секунду позавидовала скворцу.
Она взяла свою сумку. Проверила, что телефон на месте, что кошелёк на месте.
— Лидочка… — начала было свекровь с неожиданно жалостной интонацией.
— Валентина Ивановна, — перебила Лида, и голос её был совершенно ровным. — Я вам не враг. Правда. Я хотела приехать и помочь вам физически — я умею это делать, я выросла в деревне, я люблю такую работу. Но то, что написано в этом списке, — она кивнула на листок, — я не обещала. И не могу взять на себя.
— Значит, уезжаешь?
— Да.
— Вот и вся родня, — сказала свекровь в пространство. — Вот и вся помощь.
Лида не ответила.
Она вышла, закрыла за собой дверь — аккуратно, без хлопка. Серёжа стоял во дворе.
— Ты уезжаешь? — спросил он.
— Да.
— Я… поеду с тобой.
— Не надо, — сказала Лида. — Оставайся.
— Лид…
— Серёж, — она остановилась, посмотрела на него внимательно, как смотрят, когда хотят запомнить. — Тут твоя мама, у неё тут сложная ситуация. Ты взрослый человек. Ты разберёшься.
— Это и твоя ситуация тоже.
— Нет, — она покачала головой. — Это не моя ситуация. Я в этой ситуации не участвовала, меня не спросили, а потом поставили перед фактом. Это ваша ситуация с мамой. Разбирайтесь.
— И что мне делать?
— Не знаю, Серёжа. Может, отменить заказы, пока можно. Может, объяснить маме, как получилось это недопонимание. Может, взять кредит и сделать маме всё это — это твой выбор. Но это не мой выбор, и не мои деньги.
Он молчал.
— Электричка через двадцать минут, — сказала она. — Мне надо торопиться.
Она пошла по узкой тропинке вдоль забора. Старые доски давно просили краски — они были серыми, облезлыми, кое-где подгнившими снизу. Она бы покрасила их с удовольствием. Правда.
Она вышла за калитку.
На платформе никого не было. Лида сидела на деревянной скамейке и смотрела на рельсы, на поле за ними, на край леса, где сосны стояли как нарисованные. День был хорош. Пахло нагретой землёй и где-то — скошенной травой.
Она думала.
Не о свекрови — со свекровью было всё понятна, свекровь была такой, какой была, и тут ничего нового. Она думала о себе. О том, когда именно в её жизни произошла эта незаметная трансформация. Когда она превратилась в… что? В безотказный источник денег, который всегда есть и всегда поможет?
Она не могла назвать точный момент. Не было какой-то одной точки, одного решения. Оно происходило постепенно — как вода подтачивает берег. Сначала маленькое «ты же можешь», потом «ты же не откажешь», потом «мама так рассчитывала», потом список расходов на листочке, положенный перед тобой с торжественностью и уверенностью в том, что ты возьмёшь и молча согласишься.
Она всегда работала много. Это была её черта — так уж она была устроена. Ей нравилась работа, нравилось то, что она умеет, нравилось ощущение, что сделала что-то стоящее. Деньги были следствием, а не целью.
Но где-то в этой картине появился незаметный перекос. Она зарабатывала — значит, у неё есть. Она согласилась один раз — значит, согласится снова. Она промолчала там, где надо было отказать — и молчание стало нормой. И вот уже свекровь кладёт перед ней список с видом человека, который требует своё по праву — ведь было же сказано «помогу»? Было. Вот и помогай.
Поезд возник из-за поворота. Лида встала, подняла сумку.
Серёжа на платформе не появился.
Она не была удивлена. Ей было — она поискала в себе слово — грустно. Не от того, что он не пришел. От того, что она не была удивлена.
В вагоне было прохладно и почти пусто. Лида сидела у окна и смотрела, как мимо проплывают дачи, огороды, фруктовые деревья, натянутые меж ними верёвки с бельём. Чья-то нормальная дачная жизнь. Возня с помидорами, покраска заборов, споры о том, где лучше посадить кабачки.
Она бы всё это делала с удовольствием.
Телефон завибрировал. Серёжа написал: «Ты в поезде?»
Она ответила: «Да».
Пауза. Потом: «Мама очень расстроилась».
Лида смотрела на эти слова.
Написала: «Я знаю».
Подождала. Он написал: «Что теперь делать?».
Она убрала телефон.
За окном бежало поле. Высокая трава клонилась на ветру туда и обратно — ровно, как будто дышала.
Что теперь делать. Хороший вопрос. Правильный вопрос. Жаль только, что он был задан ей, а не себе.
Лида думала о том, что они с Серёжей, наверное, давно уже живут немного параллельно, не замечая этого. Она в своей жизни — работа, дедлайны, встречи, усталость к вечеру и иногда, по выходным, желание сделать что-то руками, простое и настоящее. Он — в своей. И на пересечении этих двух параллельных жизней оказывалось её «помогу», которое он транслировал матери так, как было удобно всем — кроме неё.
Может быть, это и был ответ на вопрос о том, нужно ли ей это.
Не свекровь, не терраса из лиственницы, не теплица — это всё было симптомом, а не болезнью. Болезнь была в том, что её не слышали. Или предпочитали слышать то, что удобнее. Что между «помогу» и «заплачу» для них не было никакой разницы, потому что и то, и другое означало одно: Лида решит.
Поезд замедлился. Следующая остановка.
Она смотрела в окно.
Ей не было ни обиды, ни ярости. Было что-то другое — спокойное и немного усталое. Ясность. Ровная, не горячая.
Она достала телефон и написала Серёже: «Оставайся, сколько нужно. Разберись с заказами. Мы поговорим, когда вернёшься».
Подумала. Добавила: «Поговорим серьёзно».
Отправила.
Убрала телефон.
Поезд шёл в город. За окном проносились последние дачные посёлки, потом началась промышленная окраина, потом серые многоэтажки, потом платформы с людьми.
Лида сидела прямо, с сумкой на коленях.
Она думала о том, что очень хотела бы покрасить тот старый забор. Ей правда было бы хорошо там — на земле, с кистью в руке, с запахом краски и нагретого дерева. Это было бы настоящее.
Но за настоящее надо платить другую цену.
И она, наконец, была готова разобраться с тем, какую именно.
