— Я тебе что, комендант общежития?! Какого чёрта твой брат развалился на моём диване в грязных носках? Я сказала: никаких родственников с ночёвкой! Пусть валит в гостиницу или на вокзал, мне плевать!
Татьяна даже не успела разуться. Она стояла в дверном проёме гостиной, сжимая в руке ключи от машины до белых костяшек, и чувствовала, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, поднимается горячая, удушливая волна ярости. Двенадцать часов на ногах, сложные переговоры с поставщиками, пробки в центре — она мечтала о тишине, душе и бокале холодного вина. А получила цыганский табор в своей собственной, любовно обставленной двухкомнатной квартире.
Картина, представшая перед ней, была достойна кисти карикатуриста-садиста. На её велюровом диване цвета «пыльная роза» — том самом, который она ждала под заказ из Италии три месяца и с которого сдувала пылинки, — по-хозяйски развалился Олег. Младший брат её мужа лежал, закинув ноги на мягкий подлокотник. Его пятки, обтянутые застиранными, серыми от въевшейся грязи носками, ритмично подрагивали, втирая уличную пыль в деликатную ткань.
В комнате стоял тяжёлый, спёртый дух, от которого хотелось немедленно открыть все окна. Пахло дешёвым табаком, какой-то разогретой жирной едой, мужским потом и приторным, сладковатым парфюмом, который Олег, видимо, считал вершиной изысканности.
Виталий, муж Татьяны, стоял у окна, нервно теребя край шторы. При появлении жены он втянул голову в плечи, напоминая нашкодившего школьника, но, перехватив взгляд брата, тут же попытался нацепить на лицо маску уверенного в себе хозяина жизни.
— Тань, ну чего ты начинаешь с порога? Голос-то понизь, соседи услышат, — загундосил он, стараясь не смотреть ей в глаза. — Человек с дороги, устал. Мы же семья, в конце концов. Олежек приехал покорять столицу, ему просто нужно где-то перекантоваться недельку-другую, пока работу нормальную не найдёт. Не выгонять же родного брата на улицу в ночь.
Олег, услышав своё имя, даже не подумал убрать ноги с подлокотника. Он лениво повернул голову, окинул Татьяну оценивающим, липким взглядом, полным снисходительного презрения, и, манерно оттопырив мизинец, отправил в рот кусок сыра.
Взгляд Татьяны упал на журнальный столик, и её глаза сузились. Прямо на глянцевой поверхности, без тарелок, салфеток или дощечек, были навалены куски еды. Она узнала их сразу. Это был её неприкосновенный запас, её маленькие радости: пармезан двенадцатимесячной выдержки и хамон, который она привезла из последней командировки и берегла для особого случая. Рядом стояла початая бутылка её любимого коллекционного вина, а пробка от него валялась где-то на полу, среди крошек чипсов.
— Недельку-другую? — переспросила Татьяна тихо, и этот ледяной тон был страшнее любого крика. — Виталик, ты совсем берега попутал? Ты притащил в мою квартиру, оформленную, напоминаю, до брака, своего брата, не спросив меня? И вы сейчас жрёте мои продукты, как саранча, пачкая мою мебель?
Олег хохотнул. Звук был неприятный, визгливый, как скрип пенопласта по стеклу.
— Ой, Виталь, я же говорил, она у тебя нервная какая-то, истеричка, — протянул он, демонстративно потягиваясь и хрустя суставами. — «Моя квартира, мой сыр». Танюша, расслабься. От куска колбасы не обеднеешь, ты ж вроде начальница, зарабатываешь. Ты лучше посмотри на себя: вся на взводе, лицо серое, мешки под глазами. Тебе бы в спа сходить, масочку сделать, а не орать на родственников. А то морщины пойдут, Виталька молодую найдёт.
Он подмигнул ей, но в этом жесте не было ни грамма дружелюбия или шутки — только чистое, незамутнённое хамство паразита, абсолютно уверенного в своей безнаказанности. Он чувствовал поддержку старшего брата и упивался моментом.
Татьяна почувствовала, как пульс начинает бить в висках кузнечным молотом. Усталость испарилась. Вместо неё пришла холодная, кристальная ясность. Она с размаху швырнула ключи на тумбочку в прихожей. Громкий звук удара металла о дерево заставил Виталия вздрогнуть, но Олег даже не моргнул, продолжая жевать.
— У тебя пять минут, — отчеканила она, глядя прямо на мужа и игнорируя ухмылку деверя. — Ровно пять минут, чтобы собрать его манатки и выставить его за дверь. Время пошло.
— Тань, прекрати этот цирк, — Виталий наконец отошёл от окна, решив, что лучшая защита — это нападение. Он набычился, выпятил грудь, пытаясь выглядеть внушительно, хотя в его позе сквозила неуверенность. — Олег мой брат. Он останется здесь столько, сколько нужно. Я муж, и я тоже имею право голоса в этом доме. Не будь стервой. Куда он пойдёт? Ты время видела?
— В хостел. В гостиницу. Под мост. В круглосуточную ночлежку. Мне всё равно, — Татьяна шагнула в комнату, не разуваясь. Грязь с её ботинок осталась на паркете, но ей было плевать на чистоту пола, когда в доме была такая грязь моральная. — Ты права голоса лишился в тот момент, когда решил, что моим домом и моим кошельком можно распоряжаться без моего ведома.
— Ой, всё, начинается драма для бедных, — Олег закатил глаза, потянулся за пультом и сделал звук телевизора громче, всем своим видом показывая, что разговор окончен. — Виталик, сделай что-нибудь со своей женщиной. Она мне весь аппетит портит. И вообще, кстати, диван у вас жестковат, спина затекла. Я бы на вашем месте купил что-то помягче, раз уж я тут на пару недель задержусь. Может, раскладушку мне на кухню поставите? Я храплю, боюсь вас смутить, молодожёны.
Его наглость была настолько феноменальной, что Татьяна на секунду даже опешила. Он не просто не боялся выселения — он уже планировал перестановку мебели. Для него это было развлечение: приехать из провинции, сесть на шею и смотреть, как «столичная фифа» бесится, пока брат его прикрывает.
Виталий, видя, что брат его поддерживает и не собирается уступать, окончательно осмелел.
— Он останется, Татьяна. Это не обсуждается. Я устал от твоего командирского тона. Дома ты не начальник. Будь женщиной, прояви мягкость и гостеприимство. Приготовь лучше нормальный ужин, мы голодные. То, что мы тут перекусили — это так, закуска под вино. А мужикам мясо нужно.
Татьяна посмотрела на пустую бутылку вина, стоившую как половина месячной зарплаты Виталия, потом на жирные пятна от хамона на дорогой столешнице, потом на самодовольное, лоснящееся лицо Олега. Внутри что-то щёлкнуло. Предохранитель сгорел окончательно.
— Ужин, говоришь? — переспросила она, и на её лице появилась улыбка, от которой Виталию стало не по себе. — Хорошо. Сейчас я вам устрою ужин.
Она развернулась на каблуках и вышла из гостиной, но направилась не к плите, а в сторону кухни, чтобы попить воды и набраться сил перед тем, что она собиралась сделать.
Кухня встретила Татьяну сквозняком. Форточка была распахнута настежь, но даже морозный вечерний воздух не мог выветрить въедливый запах дешёвых сигарет. Татьяна машинально потянулась к графину с водой, чтобы сделать глоток и унять дрожь в руках, но её взгляд зацепился за подоконник.
Там, в изящном керамическом кашпо, стояла её гордость — редкая белая орхидея, которую она выхаживала полгода после неудачной пересадки. Цветок только на прошлой неделе выпустил первую стрелку с бутонами. Теперь же в рыхлый субстрат, прямо между нежных воздушных корней, были воткнуты три жирных, сплющенных окурка. Пепел серыми хлопьями осыпал белоснежные лепестки и глянцевые листья, превращая живое растение в импровизированную пепельницу.
Татьяна почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Это было не просто свинство. Это было надругательство над её пространством, над её усилиями, над самим понятием дома.
Она перевела взгляд на раковину. Гора посуды возвышалась над смесителем: жирные сковородки, тарелки с засохшими остатками кетчупа, липкие стаканы. На столешнице из искусственного камня, которая боялась агрессивных красителей, растекалось бурое пятно от пролитого кофе или соуса.
В этот момент за спиной раздались шаркающие шаги. В кухню, почёсывая живот под растянутой футболкой, ввалился Олег. Он проигнорировал застывшую у окна Татьяну и прямиком направился к холодильнику.
— Слушай, Тань, а пива больше нет? — спросил он, открывая дверцу и разочарованно оглядывая пустые полки. — Мы там с Виталей вроде пару банок оставляли. Или ты уже прибрала?
Холодильник был девственно пуст. Продукты, закупленные на неделю вперёд — стейки лосося, фермерский творог, овощи, — исчезли. Осталась только банка горчицы и одинокий лимон.
Татьяна медленно повернулась к деверю. Её лицо стало похоже на застывшую маску.
— Ты курил в моей кухне? — спросил она тихо. — Ты тушил окурки о мой цветок?
Олег захлопнул холодильник и, наконец, посмотрел на неё. В его взгляде читалось искреннее непонимание: а что такого?
— Ну, форточка же открыта, выветрится, — отмахнулся он, доставая из кармана пачку сигарет. — А пепельницу я не нашёл. Ты чего такая напряжённая? Цветок? Да ладно тебе, пепел — это удобрение. Я читал где-то. Скажи спасибо, что удобряю.
В дверях появился Виталий. Он выглядел ещё более жалко, чем в гостиной, мечась между желанием угодить брату и страхом перед гневом жены.
— Что опять случилось? — спросил он страдальческим тоном.
— Твой брат устроил из моей кухни курилку и помойку, — Татьяна указала пальцем на орхидею. — Виталий, посмотри на это. Просто посмотри.
Виталий скользнул взглядом по окуркам, поморщился, но тут же начал оправдываться:
— Тань, ну он не знал. Ну не заметил пепельницу. Человек простой, деревенский, чего ты придираешься к мелочам? Купим мы тебе новый цветок, подумаешь, веник в горшке.
— Веник? — переспросила Татьяна.
Олег хмыкнул, присаживаясь на единственный чистый край стола. Он взял яблоко из вазы, громко хрустнул им и начал говорить с набитым ртом:
— Вот, Виталь, я же говорю — тяжелая она у тебя баба. Душная. Из-за цветка трагедию раздула. Ты, Татьяна, должна понимать: гость в доме — это святое. А ты ходишь, зыркаешь, негатив нагнетаешь. Мужику отдыхать надо, расслабляться, а не слушать твои претензии. Будь проще, и люди к тебе потянутся. Может, и муж повеселее станет, а то ходит прибитый.
Он говорил это в её доме, поедая её яблоко, уничтожив её еду и испортив её вещи. И самое страшное — Виталий молчал. Он стоял, прислонившись к косяку, и молча кивал, словно соглашаясь с тем, что его жена действительно «душная» и виновата в том, что ей не нравится грязь.
В этот момент Татьяна поняла: переговоры окончены. Дипломатия умерла, задохнувшись в табачном дыму. Перед ней стояли не родственники. Перед ней были враги, захватчики, которые не понимали человеческого языка. Они принимали её воспитание за слабость, а её терпение — за разрешение гадить ей на голову.
— Значит, удобрение? — переспросила она странным, спокойным голосом, глядя на Олега. — И я должна быть проще?
— Именно, — кивнул Олег, самодовольно ухмыляясь. — Учись гостеприимству, пока я здесь.
— Хорошо, — Татьяна кивнула своим мыслям. — Урок усвоен.
Внутри неё больше не было истерики. Там образовалась звенящая, холодная пустота, в которой чётко вырисовывался план действий. Она не стала кричать про деньги, потраченные на продукты. Она не стала тыкать носом Виталия в гору посуды. Это было бесполезно.
Она аккуратно поставила стакан с водой на стол, даже не отпив.
— Я сейчас вернусь, — сказала она ровным тоном. — И мы решим вопрос с вашим комфортом окончательно.
Виталий облегчённо выдохнул, решив, что буря миновала и жена смирилась.
— Вот и умница, Танюш, — заулыбался он. — Давай, сваргань нам чего-нибудь по-быстрому, яишенку с беконом хотя бы. А мы пока с Олегом перекурим.
— Да, давай, хозяюшка, — поддакнул Олег, доставая зажигалку. — И майонеза не жалей.
Татьяна не ответила. Она вышла из кухни, но направилась не в ванную, чтобы смыть косметику, и не к холодильнику за яйцами. Её каблуки твёрдо и решительно простучали по коридору в сторону гостевой комнаты, где Олег уже успел разбросать своё содержимое.
В её голове билась только одна мысль: если раковую опухоль не вырезать сразу, она убьёт организм. И сейчас она собиралась провести эту операцию без наркоза. Она вошла в комнату, включила яркий верхний свет и увидела раскрытую дорожную сумку, из которой, как кишки, вываливались вещи деверя.
— Будь проще, — прошептала Татьяна, подходя к сумке. — Будет тебе проще. Так просто, как ты даже не мечтал.
Татьяна не стала тратить время на поиск пакетов или аккуратное складывание вещей. Влетев в гостевую комнату, она действовала с эффективностью уборочной машины. На полу валялись джинсы, на спинке стула висела та самая «брендовая» рубашка, которой так гордился Олег, а на комоде были разбросаны зарядные устройства, дезодорант и грязное бельё.
Она сгребла всё это в охапку. Ткань, пропитанная чужим запахом, была неприятна на ощупь, но брезгливость сейчас отступила на второй план. Татьяна рывком расстегнула молнию на пухлой спортивной сумке деверя и начала методично забивать её вещами. Джинсы полетели на дно, сверху, комком, отправились рубашки. Она не смотрела, мнутся они или нет. Она просто утрамбовывала чужую жизнь, чтобы вышвырнуть её из своей.
Туда же полетел мокрый, скомканный ком полотенца, который Олег бросил прямо на покрывало кровати. Следом со звоном отправились флаконы с туалетной водой и какие-то мелкие безделушки с тумбочки.
Молния застегнулась с трудом, жалобно взвизгнув и прихватив край какой-то футболки. Татьяна с силой дернула замок, буквально запечатывая содержимое. Сумка раздулась, став похожей на огромную, бесформенную сардельку.
— Эй! Ты что творишь?! — в дверях появился Олег. В его руке всё ещё дымилась сигарета, а глаза вылезли из орбит от увиденного. — Это мои вещи! Рубашка сто баксов стоит, ты её как тряпку жмёшь!
За его спиной маячил перепуганный Виталий.
— Тань, остановись! Ты совсем с ума сошла? — закричал муж, видя, как она стаскивает тяжелую поклажу с кровати на пол. — Положи на место!
Татьяна не ответила. Она схватила сумку за короткие ручки и потащила её к выходу. Тяжелый баул глухо ударился об пол.
— А ну, оставь! — Олег бросился к ней, пытаясь перехватить своё имущество, но Татьяна, движимая адреналином, резко развернулась, используя инерцию тяжелой сумки как щит. Она толкнула её вперёд, заставив деверя отскочить, чтобы не получить по ногам.
— Прочь с дороги, — прошипела она, продолжая движение. Колёсики сумки с противным скрежетом прочертили полосу по паркету коридора.
Виталий, наконец очнувшись от ступора, решил действовать. Он подскочил к жене и с силой схватил её за плечи, пытаясь развернуть к себе и остановить это безумие.
— Хватит! Я сказал — хватит! — заорал он ей в лицо, брызгая слюной. — Ты ведёшь себя как психопатка! Успокойся немедленно!
Его пальцы больно впились в её кожу через тонкую ткань блузки. Это был первый раз за три года брака, когда Виталий применил к ней физическую силу. Не ударил, нет, но это грубое, удерживающее насилие стало последней каплей, окончательно уничтожившей образ «любимого мужа». Перед ней был чужой, потный, агрессивный мужчина, защищающий наглого родственника.
Татьяна не стала вырываться или биться в истерике. Она резко, всем корпусом, дёрнулась вниз и вбок, используя прием, который видела в кино, и, на удивление, хватка мужа ослабла. Высвободив одну руку, она с силой оттолкнула Виталия в грудь. Он пошатнулся и налетел спиной на стену, сбив висевшую там картину.
— Не смей меня трогать, — её голос звенел от напряжения, но был твердым, как сталь. — Ещё раз прикоснёшься — пожалеешь, что на свет родился.
Пока Виталий ловил равновесие, а Олег матерился, пытаясь понять, как спасти свои «брендовые шмотки», Татьяна уже была у входной двери. Она рванула замок, распахивая тяжелую металлическую створку настежь. Холодный воздух подъезда ворвался в душную, прокуренную квартиру.
Сумка стояла у порога. Татьяна не стала её поднимать. Она просто размахнулась ногой и со всей силы, вложив в этот удар всю свою злость, всю обиду за испорченный вечер, за орхидею, за неуважение, пнула баул.
Сумка, переваливаясь с боку на бок, вылетела на лестничную площадку. Она проскользила по бетонному полу, ударилась о перила и, перевернувшись, замерла возле соседского коврика. Звук удара эхом разнёсся по гулкому подъезду.
— Твои вещи уже переехали, — Татьяна развернулась к мужчинам, стоявшим в коридоре с открытыми ртами. Её грудь вздымалась, волосы растрепались, но в глазах горел тот страшный огонь, который заставляет армии отступать.
— Ты больная… — прошептал Олег, глядя на свою сумку, валяющуюся в подъезде, как мешок с мусором. — Виталь, ты видел? Она же невменяемая!
Виталий сделал шаг к двери, его лицо пошло красными пятнами.
— Ты что наделала? — прохрипел он. — Как ты теперь будешь смотреть ему в глаза? Это мой брат! Ты унизила его, унизила меня! Затащи сумку обратно, живо!
Татьяна стояла в дверном проёме, перекрывая собой вход. Она чувствовала себя скалой, о которую разбиваются волны их глупости и наглости.
— Обратно? — она горько усмехнулась. — Обратно дороги нет. Ни для сумки, ни для него. А теперь слушайте меня внимательно.
Она сделала шаг назад, вглубь квартиры, но не для того, чтобы уступить, а чтобы занять стратегическую позицию у домофона.
— Если через минуту вы оба — ты, Олег, и ты, Виталий, — не исчезнете с моих глаз, я вызываю наряд, — четко произнесла она. — Я покажу им документы на квартиру. Я напишу заявление о незаконном проникновении посторонних лиц и о хулиганстве. И поверьте, мне хватит связей и злости, чтобы вам устроили весёлую ночку в обезьяннике.
— Ты не посмеешь, — Виталий сжал кулаки, но в его глазах появился страх. Он знал, что квартира целиком и полностью принадлежит ей, и юридически он здесь — никто, особенно если дело дойдет до принципа.
— Время пошло, — Татьяна демонстративно подняла руку и посмотрела на воображаемые часы на запястье. — Пятьдесят девять секунд.
— Да пошла ты! — взвизгнул Олег, понимая, что бесплатный отель закрывается. Он протиснулся мимо брата, злобно зыркнув на Татьяну, и выскочил на площадку к своей драгоценной сумке. — Виталь, пошли отсюда! Найдём нормальное место, где бабы мозги не выносят! Не унижайся перед этой психопаткой!
Виталий застыл. Он смотрел то на жену, которая превратилась в ледяную статую возмездия, то на открытую дверь, за которой стоял брат. Ему нужно было выбрать. Прямо сейчас. И Татьяна видела, как в его голове крутятся шестеренки трусости и уязвленного самолюбия. Он не мог простить ей того, что она оказалась сильнее.
— Ну и сука же ты, Таня, — выплюнул он наконец, хватая с вешалки свою куртку. — Я этого не забуду.
— Я тоже, — ответила она, не моргая. — Дверь за собой закрой. С той стороны.
Виталий замер с курткой в руках, словно ожидая, что этот фарс вот-вот закончится, включится свет, и режиссёр объявит перерыв. Но свет в прихожей горел беспощадно ярко, высвечивая каждую пылинку в воздухе и каждую морщину брезгливости на лице его жены. Он посмотрел на Татьяну — не на ту привычную, удобную Таню, которая готовила завтраки и планировала отпуск, а на чужую, холодную женщину с железным стержнем внутри.
— Ну и сука же ты, Таня, — выплюнул он наконец, резко дёрнув молнию куртки. Замок заел, и Виталий со злости рванул ткань, услышав треск ниток. — Я этого не забуду. Ты за шмотки и свою драгоценную квартиру родного человека на улицу выгнала. Меркантильная тварь.
— Я выгнала паразита, — спокойно поправила Татьяна, не сдвигаясь с места ни на миллиметр. — А ты решил пойти с ним. Это твой выбор, Виталик. И кстати…
Она протянула раскрытую ладонь, требовательно пошевелив пальцами.
— Ключи.
Виталий побагровел. Вены на его шее вздулись, и на секунду показалось, что он сейчас бросится на неё. Но ледяное спокойствие жены действовало как ушат холодной воды. Он понимал: она не шутит про полицию. Квартира действительно была её крепостью, а он здесь — лишь разжалованный гарнизон.
— Да подавись ты своими ключами! — он выхватил связку из кармана джинсов и с силой швырнул её на пол. Металл звякнул о плитку, один ключ отлетел в сторону, под обувную полку. — Жри свой хамон в одиночку! Сдохнешь тут со своими тряпками, и стакана воды никто не подаст!
С лестничной клетки донёсся голос Олега, который уже успел собрать свои разбросанные пожитки и теперь, чувствуя безопасность за пределами квартиры, набрался смелости:
— Виталь! Кончай базар! Пошли отсюда! Найдём нормальную хату, где мужиков уважают, а не эту фригидную истеричку слушают! Пусть гниёт в своём ремонте!
Виталий бросил на жену последний взгляд — полный ненависти и бессильной злобы. В этом взгляде не было сожаления о разрушенной семье, только обида уязвлённого самолюбия. Он толкнул дверь плечом и вышел в подъезд, где его брат продолжал поливать грязью «зажравшуюся москвичку».
Татьяна не стала смотреть им вслед. Она не стала ничего говорить на прощание. Она просто взялась за холодную ручку двери и с наслаждением захлопнула её.
Тяжёлое металлическое полотно отрезало звуки ругани, превратив их в глухое, невнятное бормотание. Татьяна провернула нижний замок. Один оборот. Второй. Третий. Потом щёлкнула ночной задвижкой. И, подумав секунду, закрыла верхний сувальдный замок, которым они почти никогда не пользовались.
Щелчки механизма прозвучали в тишине прихожей как выстрелы контрольного в голову прошлой жизни.
Она прижалась лбом к холодной обшивке двери и закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле, адреналин всё ещё бурлил в крови, требуя действия, но на смену ярости приходило странное, опустошающее облегчение. Никаких слёз. Никакой жалости к себе. Только чёткое осознание того, что нарыв вскрыт и гной наконец-то вышел.
С лестницы донёсся звук вызванного лифта, потом ещё пара нецензурных выкриков Олега, и, наконец, лязг железных дверей шахты. Тишина. Благословенная, густая тишина, принадлежащая только ей.
Татьяна отлепилась от двери и посмотрела на валяющиеся на полу ключи мужа. Она не стала их поднимать. Потом, при уборке. Сейчас было дело поважнее.
Она вернулась на кухню. Там всё ещё воняло табаком, но теперь этот запах казался запахом победы над хаосом. Татьяна подошла к подоконнику. Белая орхидея, усыпанная серым пеплом, выглядела жалко и грязно. Окурки, воткнутые в корни, словно ядовитые грибы, отравляли само существование этого растения.
Татьяна не стала пытаться вытряхнуть пепел или спасти цветок. Брезгливость пересилила жалость. Она взяла горшок двумя пальцами, стараясь не касаться листьев, открыла мусорное ведро под раковиной и разжала пальцы.
Керамика с глухим стуком упала на дно, поверх пустых упаковок из-под нарезок.
— Туда тебе и дорога, — сказала она вслух. Голос прозвучал хрипло, но твёрдо.
Никаких напоминаний. Никакой грязи.
Она распахнула окно настежь. Морозный воздух ворвался в помещение, вытесняя спёртый дух чужого присутствия. Холод обжёг лицо, но это было приятно — словно ледяное умывание.
Затем Татьяна взяла большой чёрный пакет для мусора. С методичностью профессионального клинера она начала зачистку. В пакет полетели пустые банки из-под пива, грязные салфетки, ошметки еды со стола. Она не мыла посуду — она просто сгребала всё, что касалось губ или рук этих людей, и отправляла в мусор. Даже недоеденное яблоко, которое грыз Олег.
Когда столешница опустела, Татьяна достала из шкафчика бутылку дезинфицирующего спрея. Едкий запах хлорки смешался с морозной свежестью. Она тёрла поверхность с остервенением, уничтожая невидимые следы, пока столешница не заскрипела от чистоты.
Только закончив с кухней, она зашла в гостиную. Диван. Тот самый диван. На обивке осталось тёмное пятно от грязных пяток Олега. Татьяна смотрела на него пару секунд, потом просто перевернула подушку другой стороной. Завтра она вызовет химчистку. Или вообще купит новый чехол. Это решаемо. Всё решаемо, когда никто не висит у тебя на шее.
В углу, на столике, сиротливо стояла початая бутылка коллекционного вина. Виталий с братом не успели её допить. Татьяна взяла бутылку, посмотрела на этикетку. Château Margaux. Вино дышало уже больше часа.
Она не стала искать чистый бокал. Она взяла тот, что стоял в серванте для гостей — тяжёлый, хрустальный, и плеснула в него тёмно-рубиновую жидкость.
Татьяна села на свой диван, вытянула ноги — в том месте, где ещё полчаса назад лежали грязные носки деверя, теперь было пусто и чисто. Она сделала большой глоток. Вино было терпким, сложным, с нотками чёрной смородины и дуба.
В квартире было тихо. Не было бубнежа телевизора, не было нытья мужа, не было сальных шуточек его брата.
Она посмотрела на входную дверь, за которой скрылся её трёхлетний брак. Ей должно было быть страшно остаться одной в тридцать с лишним лет. Так говорила её мама, так говорили подруги. Но страха не было. Было чувство, будто она наконец-то сняла тесные туфли, в которых проходила весь день.
Татьяна сделала ещё один глоток, откинула голову на спинку дивана и впервые за вечер искренне улыбнулась потолку.
— Комендант так комендант, — прошептала она в тишину. — Зато в моём общежитии теперь идеальный порядок…
